Ковалиха вынесла из хаты потертый, рыжий портфель. Одарич поблагодарил и пожелал ей доброго здоровья. Ясные глаза старухи смотрели прямо на него и в то же время оставались в том далеком вчера, с которым она, должно быть, никогда не разлучалась. Кивнула головой, что-то прошептала вслед, но Одарич уже не слышал.
Так она и стояла у крыльца, ведя нескончаемый разговор то ли сама с собой, то ли с пеньками, а может быть, с целым светом…
…Одарич несколько раз оглянулся.
Болела культя, как это бывает осенью к перемене погоды. Но сейчас было тепло, летнее солнце уже начинало припекать. И с чего б это ей, недострелянной ноге, как говорил Одарич, с чего бы ей болеть? Он шел, сильнее прихрамывая. А рядом семенила Ганна Ивановна и не умолкала ни на минуту. Жаловалась на бибколлектор, который и наполовину не выполняет заказов, а шлет по своему разумению книги, которых на полках и так по пять-шесть экземпляров. Жаловалась, что межбиблиотечный обмен идет из рук вон плохо, месяцами приходится ждать нужной книжки. Жаловалась на председателя колхоза, который обещал пять новых стеллажей, а где они?..
Говорила и говорила. Одарич уже не слушал. Думал о старой Ковалихе. Ее высохшие, запавшие губы беззвучно шевелились. Старался понять хоть часть того, что она хотела, должна была сказать всему свету.
Чем больше отдалялся, тем яснее видел ее, но почему-то не там, у понурой, подслеповатой хатенки, не возле пеньков, где попрощался с ней, а у молодых тополей, что зелеными факелами рвались в небо.
Еще наскоро завтракая, Бойчук заглянул в блокнот, где было записано четко несколько дел и фамилий, а за ними сразу же встали лица. Они обрели жизнь, замелькали, когда он сходил по лестнице. «Доброго утра… Доброго утра…» Торопливые приветствия, торопливые взгляды, мысли каждого уже в заботах рабочего дня.
Двадцать шагов через двор, и Бойчука подхватывает неудержимый уличный поток, несущийся к трамваю, троллейбусу. На остановках — скопища людей, на всех лицах одинаковое выражение нетерпеливого ожидания. Троллейбус подошел уже полный, однако Бойчук, которого подталкивали сзади, каким-то чудом оказался внутри. Стоял, крепко зажатый, в проходе, вглядывался в пассажиров и думал, что так же, как и он, все эти люди чего-то ждут. У каждого свое: дела, которые надо сделать сегодня.
На остановках никто не выходил. Переполненный троллейбус умудрился впустить в свое нутро еще нескольких запыхавшихся, раскрасневшихся, однако довольных людей, — едут!
Возле станции метро троллейбус изверг кучу пассажиров, и они — уже каждый отдельно — торопятся к дверям в метро, что машут точно крылья испуганных птиц. Каждый отдельно, под перемигиванье красных и зеленых огоньков, минует узкие проходы и, сделав еще несколько шагов, становится на эскалатор, где причудливо сливаются в одно движение и неподвижность. Люди, стоя на месте, несутся вниз и вверх. Перед глазами Бойчука на встречной ленте проплывало множество лиц — женских, мужских, молодых, старых. Сотни взглядов скользили по встречному эскалатору — мимо, мимо!..
Наконец подвижная лента унесла под каменные своды, на мгновенье Бойчук оказался в круговороте двух встречных потоков. Вырвавшись из толпы, он следом за другими поспешил к перрону — как раз там остановился поезд. В вагоне огляделся, свободного места не оказалось, остался стоять возле дверей, хоть здесь была самая толчея — на каждой остановке выходят, входят. В отличие от вечерних часов утром в метро царит молчание, исполненное, однако, нервного напряжения — скорее, скорее! Раньше спокойный, Бойчук и сам проникся этим чувством и мысленно ругал машиниста, который сегодня, как нарочно, очень медленно вел поезд.
От нечего делать стал вглядываться в туннельную темь, проплывающую за окном: лишь изредка мелькали огоньки. Вдруг у Бойчука от удивления округлились глаза: он разглядел в темноте чей-то укоризненный взгляд. Нет, не укоризненный, а скорее изучающий. «Кто ты?» — почудилось ему. Похолодело в груди. Слишком много было вложено в этот вопрос, и ничего не поделаешь — надо на него отвечать, и немедленно. «А ты кто?» — бросил, чтоб хоть немного оттянуть время, и лишь тут сообразил, что это невежливо. Но тут он догадался — какое облегчение он почувствовал! — что стекло тускло отражает женское лицо, полуприкрытое рукой. И взгляд женщины обращен вовсе не к нему. Осторожно повернув голову, он увидел, что женщина стоит почти рядом, ближе к двери, и напряженно разглядывает что-то на стене туннеля, где изредка сверкают огоньки. А отраженный окном взгляд увеличенных, полных тревоги глаз словно сурово спрашивает кого-то: «Кто ты?»
Бойчук услышал глубокий вздох, а следом за ним — приглушенное всхлипывание. «Плачет?» — обеспокоенно подумал он, стараясь заглянуть ей в лицо, но с его стороны оно было заслонено рукой.
