Поезд остановился, дверь быстро открылась. На какой-то миг Бойчук опять попал в беспокойную толпу, но быстро выбрался из нее. Он миновал одну, вторую и третью арки и, когда на минуту стало вокруг просторней, наконец увидел женщину. Она стояла опершись плечом о мраморную стену. Здесь, в толчее нескончаемого движения, странно было видеть человека, который никуда не спешил и, может быть, случайно очутился именно на этой, а не на другой станции. Нетрудно было догадаться, что она никого здесь не ждет, ни с кем не уславливалась о встрече, потому что те, что ждут, следят за эскалатором, а эта стояла опустив глаза и лишь изредка взглядывала на суетливые человеческие потоки, что текли во все стороны. Но вот рука ее поднялась вверх и закрыла лицо, и это движение, его горькая безнадежность, как сдавленный стон, бросил его к женщине.
Но, сделав несколько шагов, он остановился, сам не зная почему, быть может боясь встретить тот суровый, вопрошающий взгляд, который смутил его в вагоне. Механически взглянул на часы, в мозгу сработал сигнал «опаздываю», и он, сам того не сознавая, двинулся к выходу.
Вверху голубело небо, светило солнце, под ногами была (пусть и покрытая асфальтом) земная твердь, и Бойчук почувствовал себя живым человеком, который может идти куда хочет и видеть над собой не железную крышу троллейбуса, не каменный свод, а безмерную высь. Его, как щепку, несло в утреннем потоке.
Бойчук вырос у реки, с малых лет хорошо плавал, гордился тем, что был хорошим пловцом и непревзойденным — среди мальчишек — ныряльщиком. Любил плавать только против течения. Радостное желание одолеть напор воды возбуждало, давало силы. А уж если еще ветер в лицо и волна сердито толкает в грудь — так совсем был счастлив и горд: «Я сильный, я все переборю». А теперь вынужден плыть по течению; оно толкало в плечи, подгоняло сзади — это было унизительно.
Наконец он переступил порог своего учреждения. Привычно прошел длинным коридором до поворота. Первая комната слева — и перед ним его служебный стол, его коллеги. Ему хочется услышать свой голос, что-то сказать громко, хочется пошутить, засмеяться. Но сказать он ничего не смог, потому что неутомимый Жигалко как раз кончал очередной дурацкий анекдот и прямо захлебывался глупым смехом. Сам он куда смешнее, чем его анекдот, и Бойчук, к удивлению остальных, засмеялся весело и от души.
Минутная разрядка окончена. Теперь можно браться за работу. Ответы на заявки, ходатайства, жалобы, предложения, деловые письма в областные отделы, которые он еще вчера дал на перепечатку. Каждое служебное письмо, как научил его горький опыт, после машинки надо перечитать дважды, особо внимательно следя за именами. У него уже были неприятности из-за ошибок и искажений. Наверное, оттого, что он так пристально вглядывался в имена, за каждым из них сегодня ему виделось лицо адресата. Они появлялись перед ним как на экране. Шило, Иващук, Волговая, Дегтяр… Даже из полученного от него письма было видно, что этот работник — безусловно, знаток своего дела, — человек всегда раздраженный, обрюзгший, плохо побритый, но с модным галстуком. Бойчук на миг закрыл глаза, мысленно дорисовывая портрет, но, прочитав в конце обратный адрес, от удивления заморгал: следом за фамилией — Дегтяр — было четко выведено имя и отчество: «Елена Кирилловна».
— Над чем вы смеетесь? — спросил Жигалко, видно рассчитывая на поживу — хотелось еще похохотать.
— Над собственной глупостью, — ответил ему Бойчук.
Подготовленная им к отправке служебная корреспонденция была нашпигована суровыми напоминаниями и предупреждениями. В этом и заключался излюбленный стиль, который внедрял начальник управления, чья витиеватая подпись располагалась выше других. Глубоко убежденный, что там, на местах, одни только лодыри и что никто ничего не помнит, начальник день за днем с энтузиазмом инструктировал, подсказывал, напоминал, предупреждал, поправлял, вторично напоминал. Он забывал фамилии, мог не узнать приехавшего с периферии, хоть видел его пятый раз, зато цифры в его мозгу складывались, перемножались, делились с электронной быстротой, образуя стройные колонны месячных, квартальных и годовых планов.
Наверно, в этот день время летело быстрей, потому что, когда коллеги напомнили Бойчуку про обеденный перерыв, он, словно не веря, покачал головой, хотя сам сильно проголодался и с удовольствием присоединился к коллегам. Все двинулись в буфет, где кто-то из самых догадливых уже занял очередь и где в углу возле окна у их сектора было свое постоянное место. Здесь, в укромном, хотя и в шумном уголке, горячие сосиски, как говорил Бойчук, были вкуснее, а кофе ароматнее, чем на других столах. Каждый сидел на своем месте, никто не бегал, не толкался, и каждое лицо было знакомо. Даже очередной плоский анекдот Жигалки не вызывал раздражения, пускай хохочет.
А потом он и совсем перестал слышать, о чем идет речь, хотя рядом с ним разноголосый разговор звучал все веселее и громче.
— Бойчук, спустись с неба!..
— Ох, мечты, мечты…
