Правда, я бы все равно не поехала с Корой и Гленном: я не езжу на кладбища по той же самой причине, по которой не хожу на пепелища сгоревших домов – я и так помню, что потеряла.
– Знаю, ты не любишь кладбища, – говорит Гленн. – Я просто хотел предупредить тебя… Коре сейчас тяжело.
– Где она?
Гленн кивает на дом.
– Помнишь прошлый год? Она тогда не показывалась целый день.
– В прошлом году меня здесь не было.
Он умолкает и смотрит на горы, вспоминая события годичной давности. В то время я еще лежала в больнице, в коме, где-то глубоко в себе.
С больничной кровати я видела те же самые Скалистые горы. Их зазубренные пики стремились ввысь, не то что холмы вокруг нашего дома в Юте, где я росла, наблюдая сквозь окно спальни, как зима сменяется летом. Здесь горы другие, но сам их вид успокаивает – непоколебимые и надежные, словно геологическая Полярная звезда, они ведут на восток, соединяя меня с домом.
– Я хочу тебя кое о чем попросить, – говорит Гленн.
– Хорошо.
– Проверь, как она там. Не люблю оставлять ее одну, но сегодняшнее утро и мне далось нелегко.
Я ухожу. Гленн сидит откинув голову назад и прикрыв глаза. Из-за щетины его щеки кажутся ввалившимися, придавая лицу изможденный вид.
Я плетусь к спальне Коры, сомневаясь, стоит ли беспокоить ее. Она всегда переживает «тяжелые дни» за закрытыми дверями, наедине со своим горем.
В ответ на мой стук доносится шуршание – Кора собирает влажные от слез бумажные платочки.
– Входи, – наконец разрешает она.
Я открываю дверь, и Кора слабо улыбается мне. На ней ни грамма косметики, глаза чуть припухшие, на щеках коричневатые пигментные пятна. На прикроватной тумбочке – фотография Сары, на кровати – ее пуанты.
Скомканным платочком Кора вытирает глаза, выдавливает из себя широкую улыбку и хлопает по одеялу.
– Расскажи мне про театральный кружок.
Мне хочется рассказать ей о «Волшебнике страны Оз», об экстравагантном режиссере и мальчике, который помог мне вернуться на сцену, но сегодня я не могу говорить о себе.
Сегодня – не мой день.
– Не обязательно сейчас говорить об этом.
Кора сдувается, будто проткнутый мяч.
– Прости, я тут забыла о времени, упиваясь собственным горем.
– Ты имеешь на это полное право.
Она берет фотографию Сары.
– Так странно: наступил день рождения твоего ребенка, а ребенка уже нет. И кажется, что этот день тоже больше не должен существовать. Но вот оно – ежегодное напоминание о дне, когда я стала ее мамой.
Кора теребит край голубого узорчатого одеяла. Мне хочется обнять ее, но думаю, сегодня мне лучше ее не трогать.
– Ты все равно остаешься ее мамой.
Кора вздыхает.
– Ава, прошло уже больше года. Двенадцать месяцев без нее, – а я порой, проснувшись, забываю об этом. А когда вспоминаю – словно теряю ее вновь и вновь… – Кора осекается, но миг спустя продолжает: – Я устала терять ее. Просто устала… Не нужно было говорить тебе это.
Я качаю головой. Хочется сказать, что я понимаю ее. Что просыпаюсь порой от кошмара и спешу к безопасности и теплу маминой спальни, и лишь посреди коридора вспоминаю, что моих родителей больше нет. И тяжесть этого осознания обрушивается на меня каждый раз как впервые.
Я хочу сказать все это Коре, но не знаю, с чего начать. И я просто неловко обнимаю ее и бормочу те же ничего не значащие слова, которые говорили мне:
– Если что-нибудь понадобится – только скажи.
Закрыв за собой дверь, я иду в спальню и достаю учебник по математике. Устроившись с ним на кровати, пытаюсь сосредоточиться на геометрических фигурах и не смотреть на кукол Сары, которые пялятся на меня агрессивней, чем обычно. Потом, закрыв глаза, прослушиваю мамино сообщение о покупке дезодоранта, наслаждаясь, как напевно она говорит: «Перезвони-и мне». Но даже это не приносит обычного успокоения.
Я трижды слушаю сообщение под жуткими взглядами Барби. Наконец мне надоедает сидеть в этой розово-голубой комнате, и я иду на кухню. Разбиваю в миску яйца, кладу масло и готовую смесь для кекса с практически истекшим сроком годности – мы с Сарой прятали ее на кухне для того, чтобы готовить во время моих ночевок здесь. Признаюсь, обычно мы просто разбавляли ее водой и объедались до тошноты.
Из-за неуклюжей левой руки я заляпала все вокруг, хотя миску роняю на пол всего лишь раз. Кекс получается неплохим. Я покрываю его сахарной глазурью и украшаю разноцветными драже – как сделала бы Сара. Облизав в ее честь лопатку, которой размешивала тесто, я втыкаю в кекс шестнадцать свечей.
Когда последняя свечка занимает свое место, до меня доходит: каждая свеча означает год.
Год жизни.
Я только что сделала самый печальный кекс в истории выпечки.
Выдернув свечки, я запихиваю его в утилизатор, чтобы острые ножи уничтожили любое свидетельство моей глупой идеи о том, что кекс способен укрепить семью.
Не в силах унять боль, я беспомощно стою в коридоре напротив закрытой двери в спальню Коры.
Между нами непреодолимая стена из дерева и боли.
В понедельник по пути в класс я рассказываю Пайпер о театральном кружке.
