Когда я падала из охваченной огнем спальни, я ждала, что он меня подхватит.
Я ждала.
Ждала.
Пока не упала на землю.
Он не поймал меня.
Он вытолкнул меня головой вперед в жизнь, в которой не мог защитить от боли.
Воспоминания – ложь.
Как и все остальное.
Пересаженный на руку большой палец ноги – не палец, а ярко-розовый парик – не настоящие волосы, и Гленн и Кора – не мои родители.
И глупые песенки не могут прогнать ночные кошмары.
После занятия в группе поддержки меня забирает Гленн. На переднем сидении машины лежит куртка и мои походные ботинки.
– Хочешь немного прогуляться? – спрашивает он.
Я переобуваюсь, хотя не понимаю, зачем для обычной прогулки нужна подобная обувь. Гленн ведет грузовик в глубь каньона, рассекающего горы Уосатч. Похоже, он задумал не просто прогулку.
Остановившись на маленькой неасфальтированной парковке у извилистой дороги, Гленн указывает на ведущую вверх тропу, исчезающую за голыми деревьями. Чем выше поднимается гора, тем больше на ней снега.
– Вряд ли я смогу туда подняться, – говорю я.
Прошло уже больше года, с тех пор как я нормально занималась спортом. За последнее время я не делала ничего сложнее приседаний и не поднимала ничего тяжелее килограммовых гантелей – да и то по настоянию Палача Терри.
Натянув рабочую куртку, Гленн выскакивает из грузовика.
– Сможешь.
Он идет впереди, показывая мне путь. Тропа – одно название: мы постоянно переступаем через валуны и пригибаемся, проходя под низкими ветками. Подъем становится все круче, снег – все глубже, и компрессионное белье начинает давить на колени.
Я перевожу дух, остановившись у белого тонкого ствола осины. Но Гленн продолжает идти, и я спешу за ним, увязая в глубоком снегу: шагнуть, провалиться, вытащить ногу – и все по новой.
Я начинаю думать, что это нечто вроде наказания за мою вчерашнюю вспышку гнева, когда Гленн резко останавливается и подзывает меня подойти к валунам, с которых открывается прекрасный вид на долину. Я сажусь на один из камней. Тяжелое дыхание вырывается изо рта клубами пара.
Мы разглядываем долину. По дорогам ползут маленькие, словно муравьи, машины. В горах еще лежит снег, но в долине трава уже проклевывается из-под земли, предвещая весну. Огромная стая чаек взмывает в небо, кружась, словно пернатое торнадо, и направляясь к северу – домой.
Я смотрю на юг и почти верю, что смогу увидеть свой дом там, где земельные участки переходят в зеленые поля. Вглядываясь, я подаюсь вперед, и Гленн обнимает меня точь-в-точь как мама, когда застегивала в машине мой ремень безопасности.
– Мы с Сарой катались здесь на лыжах, – говорит Гленн, глядя вниз. – Забавно, что я считал это нашим местом. Словно мы им владели. А теперь ее нет, а эти горы никуда не делись.
Он достает из кармана что-то черное.
– Собираешься вступить в оркестр колокольчиков?
Гленн осторожно, обеими руками передает мне мамин оплавленный колокольчик – словно он рассыплется от любого дуновения. Металл, как всегда, холодный, сияющий бок покрыт матовой черной пленкой копоти.
Я трясу колокольчик, и язычок брякает о стенки. Звук изменился, стал ниже, но меня вновь удивляет, что он до сих пор звенит.
– Знаешь, почему он уцелел? – спрашивает Гленн.
– Если скажешь, что произошло чудо, я развернусь и уйду с горы одна.
Гленн берет колокольчик.
– Он уцелел, потому что у меди высокая температура плавления. – Перевернув колокольчик, он пальцем проводит по почерневшему, согнувшемуся краю. – Правда, этот сплав не полностью неуязвим для огня.
– Ну, понимаю. Я – как этот колокольчик, – зло говорю я. – Я стала безобразной, но выжила. Ух ты, да я боец! – Я победным жестом вскидываю руку.
Не обращая внимания на мой сарказм, Гленн кладет на ладонь обгоревшую память о маме.
– Ты не безобразная, – возражает он, не отрывая взгляда от колокольчика. – И ты – не только твое тело.
