Я стою на месте. Она права. Я ничего не сделала. Как всегда.
Я прошу Асада усадить Пайпер в машину и говорю, что вскоре присоединюсь к ним.
Кензи сидит на коленях парня в костюме щенка, а билеты на «Злую» лежат рядом на диване. От слез черная подводка на глазах Кензи потекла, а черный нос размазался по щеке.
– Если ты собираешься сказать, что я виновата, то лучше просто уйди, – заявляет Кензи. – Мне надоело, что Пайпер во всем винит меня. – Она ждет от меня ответа, я молчу. – Знаешь, при нашей первой встрече мне стало жаль тебя, – признается Кензи. – Правда. А теперь мне кажется, будто ты хочешь, чтобы я тебя возненавидела. Ты пытаешься отнять мою роль, ты украла мою подругу, а потом пришла с ней в мой дом… Для чего? Похвастаться? Мне жаль, что у тебя нет нормальной жизни, но не могла бы ты перестать разрушать мою?
На миг я сочувствую Кензи. Она винит себя за ту аварию и пытается переложить часть ответственности на Пайпер.
Фыркнув, Кензи пристально смотрит на меня.
– Что? На этот раз не получится уронить на меня занавес?
Мое сочувствие вмиг улетучивается.
Мне хочется уязвить ее остроумным ответом. Хочется сказать, что она не должна обращаться с Пайпер как с изгоем, а со мной как с прокаженной. Но все взгляды устремлены на меня, и слова застревают у меня в горле.
Схватив билеты, я убегаю. Промчавшись по гравийной дорожке, я плюхаюсь на сиденье автомобиля и хлопаю дверцей.
– Гони! – Я стучу по спинке сиденья водителя.
Из дома выскакивает разгневанная Кензи, и Асад жмет на газ.
– Что ты сделала? – спрашивает сидящая впереди Пайпер.
Я показываю билеты.
– Кое-что нехорошее.
Мое сердце бешено колотится в груди и успокаивается, лишь когда особняки с гаражами сменяются домами с навесами для машин. А Пайпер смеется. Ее звонкий смех взмывает в ночное небо.
– Ава, кто бы мог подумать, что под этим компрессионным бельем скрывается столько дерзости! – наконец говорит она.
Пайпер высовывает в окно руку и машет ею как крылом, подобно девушке в песне «Феникс в огне» – она включила свой излюбленный трек на полную мощность, и звук синтезатора наполняет салон машины.
Мы останавливаемся, чтобы купить замороженный йогурт. Не хочется ехать домой и объяснять, почему наша грандиозная вечеринка закончилась уже в половине десятого. Я вытаскиваю из багажника инвалидное кресло, Асад достает из машины Пайпер и усаживает в кресло. Он делает это так бережно, что мне хочется попросить его прекратить. Перестать быть таким хорошим и милым. Таким очаровательно неуклюжим в дурацких танцевальных движениях. Прекратить пробуждать во мне чувства.
В магазине Асад наполняет дюжину крошечных бумажных стаканчиков различными видами йогурта, а Пайпер берет лишь мармелад в виде червячков. Я еще взбудоражена недавними событиями, так что тело гудит от энергии, а не чешется, как обычно.
– Извините. – Какая-то женщина касается моего плеча и подтягивает поближе ко мне рыжего мальчика. – Возможно, я поставлю вас в неловкое положение, но у моего сына нездоровое пристрастие к спичкам. Что мы только ни делали, чтобы объяснить, как это опасно.
Мальчик дергает руку, пытаясь вырваться из материнской хватки, однако женщина лишь крепче стискивает его ладонь.
– Может, у вас получится объяснить ему это?
Пайпер отодвигает меня в сторону. Изо рта у нее свисает половина мармеладного червяка.
– Вы это всерьез? – спрашивает она женщину.
Та удивленно смотрит на Пайпер.
– Видите ли, я просто подумала…
– Подумали, что моя подруга – ходячая предосторожность для вашего придурковатого сынишки-пиромана?
Я кладу руку на плечо Пайпер.
– Ничего страшного. – Я поворачиваюсь к мальчику, и в моей голове зарождается еще одна ужасная задумка. – Видишь мои шрамы?
Мальчик кивает.
– Знаешь, как я получила их?
Он трясет рыжей гривой.
– У меня редкое заболевание, называется «овощизм», – фантазирую я, стараясь не смотреть на его мать – иначе у меня не хватит духу продолжить. – Мама заставляла меня съедать все овощи, которые лежали на моей тарелке, хотя я говорила, что меня тошнит от них. Но она заставляла меня есть их, и вот моя кожа изменилась.
Я поворачиваю голову в сторону, чтобы мальчик лучше разглядел мои шрамы. Расширив глаза, он поворачивается к матери.
– Я тоже заболею от овощей! – громко заявляет он.
Нахмурившись, женщина оттаскивает от меня сына.
– Что вы себе позволяете? – говорит она, сердито глядя на меня.
– А вы? – парирую я.
Женщина уходит с оскорбленным видом, волоча за собой сына. Асад смеется, а Пайпер удивленно смотрит на меня.
– Нет, правда, кто ты? Кажется, мы недостаточно хорошо знаем нашу Аву.
Я кладу порцию замороженного йогурта с печеньем «Орео» в свой стаканчик.
– Я и сама еще толком не знаю, кто я.
Просто где-то между душем из пунша и назойливой мамашей, решившей, что я хороший пример для ее непослушного сына, я сломалась.
Мне надоело быть Обгоревшей.
Воскресной ночью Пайпер прислала мне эсэмэску о Цветном дне – традиционном празднике школы «Перекресток», призванном укрепить товарищеский дух и старую добрую солидарность «Викингов».
