— Да? Ну что ж, пусть не лезут, — сказал Гнибеда. — Ты из г… сделал машину. И если ты мне сейчас скажешь, что это только для того, чтобы ты мог работать и зарабатывать, я тебе не поверю. Гони к морю. Остынь.
«Газик» тем временем осторожно катился по бетону, шурша двигателем и шинами. Туман рассеивался, впереди замаячила тень невысокого аэровокзала с крохотной застекленной башенкой. Истребитель, оказывается, остановился всего метрах в двухстах от здания.
— Позволено будет узнать, что же пишет он? — она спросила тоном, где слово «он» начиналось с большой буквы.
— Ты знаешь, девочка, меня отзывают в Москву?
— Здравствуйте, молодой человек…
— Нет, милая моя, моя хорошая теть Поля… Не в этом дело. Я всех вас люблю и скучаю. Иной раз и сама думаю — зачем? Зачем все это я придумала! Потом успокоюсь — и не могу. Сейчас вот, говорят, и в литературе пишут о конфликте отцов и детей. Нет его, этого конфликта у меня. У меня другое — я хочу сама. Я так железно хочу всего добиться сама…
— Постой, — сказала Нелька себе. Она отложила кисть. И подошла к холсту. «Пусть живет, — подумала она. — Пусть живет «Первый снег». У меня тоже был первый снег. А портрет я начну сначала…»
Сменившись с дежурства, Ольга пошла домой, к Волковым.
— Ну, во-первых, перегрузок не будет, — сказал Нортов. — Во-вторых, мы — взрослые ребята, а в-третьих, — с нами майор Чаркесс.
— Я буду ждать тебя, — сказала Нелька и повесила трубку.
— Права. Я потом тебе скажу, что я думаю. Говори.
— Знаете, Барышев, — сказал он. — Я ведь никогда не думал, что сделаюсь летчиком, высоты боялся. Однажды еще в Таджикистане мне пришлось по карнизу пройти — с полной выкладкой, да еще и с карабином. Так я несколько раз умер там живьем, умер от страха. Но тогда я решил, что задавлю в себе этот дикий страх. И моим первым самолетом стал Р-пятый. У него колеса были, как у автомобиля завода «Русобалт». Потом уже — И-четвертый, И-пятый… Вы знаете эти машины?
По соседству четверо парней, негромко разговаривая, пили коньяк. Кулик только раз оглянулся на них — все как на подбор высокие, широкоплечие. Двое с бородками. Один в сером толстом свитере, двое в форменных морских тужурках с нашивками на рукавах, но и у них под тужурками были свитера с большими, чуть ли не стегаными воротниками. Четвертого Кулик не разглядел. Он повернулся и стал смотреть на Аську, севшую напротив него. Она поставила смуглые локотки на скатерть, подперев подбородок пальцами. И сердце его еще раз отчетливо и осознанно дрогнуло, когда он увидел пятнышко синих чернил на них: значит, она не уходила с работы домой, а ждала его возле проходной. А он увидел ее чуть ли не в десять часов. «Где же она три часа маялась? Неужто на проходной…» — подумал он.
— Я знаю.
Гнибеда нашел время и для Кулика. Он подкатился к нему. Глянул снизу вверх остро и внимательно, отвел взгляд.
Ушла, и все, и ни гугу. Бабушка некоторое время старалась быть в пределах слышимости — ходила по квартире, громко двигала кресло, спрашивала о чем-то громко, через все пятьдесят шесть квадратных метров. Светлана так и не отозвалась. Нет, не слова отца подействовали на нее. Она не то чтобы не придала значения, нет, она просто еще никак не могла связать их с конкретным, таким знакомым человеком. Понимала только одно и думала только об одном: трудно ему там, трудно не оттого, что это Север, что это далеко и что холодно там. А от чего-то иного тяжело отцу, и душа у него не спокойна. И как же она жалела, что так мало знает о нем, о его жизни, о его работе. И сознание этого рождало чувство беспомощности. Но она не читала письма дальше, хотя оставалось еще больше половины — берегла до какой-то минуты, словно собиралась нырнуть в Москву-реку летом: и страстно хочется, и тянешь-тянешь — отдаляешь заветное мгновение. А может быть, душу свою оберегала от еще большего, чем то, что уже приняла в нее.
Волков не мог не отметить, как изменилась атмосфера среди этих людей по сравнению с тем, когда он их видел в прошлый раз при аналогичных почти обстоятельствах. Почти все, кто проходил сейчас мимо, кто усаживался в зале в удобные кресла, были и там. Но тогда они говорили между собой так, чтобы не мешать главному разговору, а теперь слышался общий негромкий гул голосов.
— Высший класс. Даже при видимости миллион на миллион трудно сесть точнее.
Стукнули турельные пулеметы. Раз. Второй. Потом залились надолго, и вдруг словно оборвало.
— Вы надежный летчик, капитан, — сказал вдруг Курашев неожиданно серьезно. И опять Барышев не знал, что ему ответить. Только пожал плечами.
Человек в свитере оглянулся. Оказалось, что он остановился почти за спиной у Аськи.
— Я сейчас накормлю тебя, — сказала Ольга, вставая, и сонно пошла на кухоньку — как была в рубашке и босиком, убирая со лба спутанные волосы.
Собственно, те два года, — «два с полтиной», которые Кулик провел в колонии, он не считал потерянным временем. Почему-то и в колонии ему было интересно жить. Смешно ведь — интересно в колонии, он это понимал, но это было именно так.
