Мария Сергеевна провела Курашеву наверх, а сама побежала вниз, на кухню. Ей почти незнакомо было это хозяйство, она не знала, где что лежит, где соль, где масло и есть ли что-нибудь такое, из чего можно было приготовить еду. Вошла Поля, встала у порога, сложив руки под грудью, грустно смотрела, как Мария Сергеевна суетится, суется в шкафчики и банки. Потом сказала:
Она молчала, стиснув зубы до ломоты, закрыв глаза, не замечая, что по щекам катятся холодные злые слезы, скатываются с подбородка и падают, оставляя темные маленькие пятнышки на белой кофточке, в которой еще несколько минут назад — с отцом и маршалом она чувствовала себя милой, взрослой, озорной — тоже видела себя со стороны вполоборота.
— Нелька, — тихо позвала Ольга. — Нелька, это ты?
Арефьев поглядел на него долгим взглядом и не ответил. Меньшенин вздохнул и резко пошел вперед.
— По виду ты столичный человек, капитан. В общем, посмотри, что защищаешь. Тут есть на что посмотреть. И вот, — полковник достал из внутреннего кармана форменной тужурки, что висела позади него на спинке стула, два билета. — Во Дворце спорта, в Лужниках, завтра праздник поэзии. Там будет молодежь, вся Москва и все поэты. Дочке с мужем достал, а он улетел в Египет — на Асуан. Одна она не ходит.
Она сказала:
Мало радости бродить по всем этим инстанциям, по этажам. Придется разговаривать, улыбаться, отвечать на вопросы и самой поддерживать никому не нужные разговоры.
— Понимаешь, я хочу работать. Работать! Так случилось, что судьба занесла меня в клинику. Я хотела сначала другого — чего-нибудь яркого, отважного. Ну, романтичного, что ли. Девочка в брючках, среди элегантно-бородатых юношей. Я ведь в клинику шла по безволию. «А, мол, все равно…» А теперь нет. Я вот теперь думаю, о чем мечтала бы девочка в брючках? Забота со всех сторон. Украшать походный быт. О, боже!.. Ну и чушь. Что я им могла бы дать? Что у меня было за душой? Брючки… Сейчас меня отсюда можно только с мясом оторвать. Что бы ни случилось!
Волков приказал дежурному штаба двадцать семь восемнадцать передать Поплавскому распоряжение прибыть в армию вместе с Курашевым.
Полковник прошел к длинному дощатому столу, обкапанному чернилами, исписанному вдоль и поперек, и остановился перед Чаркессом, разглядывая его конопатое розовое лицо.
Однажды он прилетал сюда на «Аннушке» и еще сквозь затихающий рокот двигателя услышал ровный плотный гул. В полусотне метров от посадочной площадки был океан. Пушечными залпами разбивался о скалы накат.
«Мамино вино» было сладким и крепким. Светлана спросила:
— Ты сними тужурку…
— Если вы считаете себя постаревшей, каким же я кажусь вам?
— И то, и то. И скажу Минину, и приеду. Я теперь ничего не боюсь. — И она тихо засмеялась…
— Я не имею права советовать вам, — сказал негромко Скворцов. — Но, голубушка, летите домой. У вас же дети. А он будет спать. Он же здоров. Честное слово. Он же здоров и еще будет летать.
Артемьев провел ее в кабинет профессора — в самом конце коридора. Там он пододвинул кресло к телевизору, спросил, умеет ли она включать его, потом пододвинул кресло и для себя. Она села, сел и Артемьев — на секунду, чтобы примериться. Подвижным был этот полный рыхлый человек. Но неожиданно он затих, замедлил ритм, в котором привык жить, задумался, и Ольга догадалась, что он что-то собирается ей сказать.
Когда они взлетели и в резком, курашевском, наборе высоты ушли к океану, на землю наконец выпал снег…
— Подумайте, профессор, встаньте… — Она усмехнулась, помедлила и поправилась: — Вернее, лягте на мое место. Подумайте, разве мне возможно быть спокойной? Ведь мне двадцать лет. Я еще ничего не испытала. А вы, вы все испытали.
— Милая ты моя, милая, — прошептала она. — Ты совсем-совсем большая. Давай с тобой дружить.
Бабушка осеклась, сказав последние слова. Замолчала. И Светлана, чуть улыбнувшись, сказала тихо:
Они еще бродили по городу, пили воду, заходили в жаркое, перегретое кафе, потом взяли такси.
— Как это — не приду? — хмуро спросил Меньшенин.
Ольга переоделась внизу, в раздевалке, взбежала по лестнице на второй этаж. Пошла в перевязочную, здороваясь с больными и сестрами. Была та пора, когда ночная дежурная смена уже закончила работу, а дневная еще не приступила.
— Да.
