Во сне он видел утро над океанским простором. Океан, выпуклый и погруженный в синеву сумерек, пульсировал медленно возникающими холмами волн оттого, что где-то позади Курашева всходило яркое, по негреющее солнце. Ему снилось, что он летит над океаном медленно и низко — так на самом деле не бывает — и ему в лицо — этого тоже не могло быть наяву — время от времени веяло упругой и мягкой прохладой, и только по этим приметам того, чего не бывает на самом деле, он догадывался, что спит, и в его сознании проносятся обрывочные мысли — он их видел как бы со стороны, как облака в полете. И одним из таких облаков была мысль, что теперь ему часто будет сниться полет над океаном. «А я не испугался океана и не боюсь его сейчас», — думал он во сне. Он действительно не боялся, хотя прежде, бывало, косился на него с опаской, а пришло время — он не испугался.
Они поднялись наверх. Ночь стояла просторная, тихая, с холодком, с крупными северными звездами. Она забивала легкие каким-то удивительно ощутимым свежим воздухом. И оба, не сговариваясь, помедлили перед тем, как сесть в машину.
— Будет… Я знаю.
Курашева повернулась к Марии Сергеевне, внимательно посмотрела на нее, но ничего не сказала.
Вернулись они поздно — уже не ходили автобусы. Бабушка спала. Было слышно ее тихое похрапывание.
— А вот я велю проверить по карточкам, как давно вы не осматривались! То-то влетит вам. И с меня бюро спросит…
Наверно, действительно он не мог слышать птиц, потому что когда увидел самолет над головой — он шел низко, — он не услышал гула его двух моторов.
С тяжелым чувством Ольга поднялась к себе. И это состояние за последние полтора-два года стало для нее постоянным. И когда это началось? Она часто задумывалась над этим и никак не могла решить. Но почему-то всякий раз ей вспоминалась школа. Девятый или десятый. Собственно, сейчас для нее оба эти класса слились в одно. И она не могла разделить их. И всегда были Ленька Воробьев и Буня, и Нелька, а время текло, уходило. Уже два года, как кончилась школа. Буня скоро станет ракетчиком, Ленька — в мединституте, Нелька вышла замуж, родила, училась в художественно-графическом. Вот Нелька…
Курашев услышал шелест одеяла и потом звук ее шагов — это никогда ни с чем не спутаешь — звука женских босых ног, женское дыхание и шорох движения женщины за своей спиной. И он ждал, когда она подойдет. Она подошла и облокотилась на подоконник, касаясь его уже остывшего плеча своим плечом.
— Ты чего? — спросил Сашка, поднимая глаза над тарелкой, когда она осторожно опустилась на табуретку напротив него.
Он отчетливо слышал и их далекие крики, и какой-то упругий, широкий шум океана. Он видел его зеленым, величавым и неугомонным. Океан вздымался медленными горбами и опадал, и казалось, сам воздух над ним шипел и шуршал. И все-таки, несмотря на этот глухой непрерывный шум и дыхание, было удивительно тихо.
Машина еще немного просела к бетону, пока двигатели не набрали оборотов, потом выровнялась и, чуть приподнимая нос, тяжело пошла вверх. Барышев вел свой наполовину ослепший истребитель. А что мог, в сущности, дать ему второй заход, если туман закроет всю полосу? У него не останется возможности зайти еще раз или вылезти в зону. Встанут турбины.
И Нелька сказала ему об этом, просидев в продавленном кресле перед полотном минут пятнадцать. Зимин глядел на нее угрюмо, не отводя глаз. Чувствовалось, что он знает: Нелька говорит ему не все. И он сам испытывал тягостное неудовлетворение. Нелька действительно сказала Зимину не все, что поняла: никак не могла сформулировать.
Алексей Иванович медленно подошел: он! И стоял Климников на холсте так, как всегда, — стиснув кисти рук за спиной, чуть приподнявшись на носках.
— Попробуем. Не увидим, так понюхаем.
— Черт знает что — не спится, полковник. Конец. Войне конец.
Отец не дал ей подумать еще — он вышел к столу, молодцеватый и гибкий, совсем не похожий на генерала.
Лишь напоследок, уже прощаясь, сказала:
— Смотри.
