Она ничего не говорила Людмиле про то, что пережила в эти минуты. С Ирочкой она подружилась всерьез. И на работе вспоминала о ней, и душу заливало горячее нежное волнение.
Кто-то вынул нож из ее руки. В комнату входили люди. Они шли и шли, а она ничего этого не видела и не знала.
Они помолчали. И вдруг Волков сказал:
Рита помолчала, потом словно что-то приотпустило у нее в душе, и она сказала:
— Двадцать четвертый, курс… Со снижением.
— Да она спит же!
— Я рад, — сказал он, — что судьба свела меня с вами, Мария Сергеевна.
И снова мать молчала. Они вышли тем временем к Садовому кольцу. Дождь опушил им волосы, ресницы и брови. И под ногами на тротуарах стояли рябые от мелких капель и огней лужи. И все Садовое — насколько хватало глаз — было в дожде и в огнях. Капли текли навстречу или стреляли с мокрых капотов и крыш автомобилей.
— Что знать-то! Знать положено нам. А вам — лечиться. Мы за вас отвечаем. А если очень хочется, пожалуйста: у вас застарелое воспаление легких.
И потом Алексей Иванович повернулся к танкам спиной и пошел, не оглядываясь и не пригибаясь. Он по пути подобрал винтовку, проверил — магазин ее был снаряжен, и в патронник боец, которого уже не было в живых, загнал патрон, только курок был спущен: осечка. Значит, была осечка. А передернуть затвор боец не успел… А может, не захотел, — вдруг полоснула по самому сердцу Алексея Ивановича мысль, и он даже остановился. И оглядел поле, словно хотел увидеть этого бойца. Но поле, изрытое и обожженное, с зелеными выплесками сгоревшей взрывчатки, было убито, как и танки, что остались за спиной Алексея Ивановича. Он выбросил патрон и загнал новый, закинул винтовку за спину. Он шел до самого вечера по проселочной, петлявшей в степи дороге. Это вынесла ему память, но ничего это ему не дало — ни мысли нужной сегодня, сейчас, ни открытия, которое он уже предчувствовал. Он поймал на себе быстрый и пронзительный взгляд Варфоломеева, но никак не реагировал на него.
Они шли к самолету. Вода на бетоне подмерзла, и было ощутимо холодно открытому лицу, пахло снегом и холодным океаном. Серое небо стояло высоко и просторно.
Она провела его к себе, в малюсенький кабинетик «зав. отделением».
Генерал издали увидел на краю поля неуклюжую — он так и не мог привыкнуть к ее виду на земле — брюхатую машину Ан-8. Шлагбаум взлетел вверх; шофер даже не притормозил: его машину ждали и к тому же ее узнавали издали. Мелькнули вытянувшиеся фигуры часовых, офицера, перетянутого ремнем поверх тужурки.
Маршал говорил о сыне Татьяны — дочери своей от первой жены, с которой маршал расстался в сорок четвертом году. Волков знал это.
Гулкий маленький автобус вез их по освещенным улицам города. И городской шум врывался в раскрытые окна машины вместе с ветром. По капоту машины, по ветровому стеклу, по лицам скользили блики. Они молчали. Мария Сергеевна скоро сошла. В дверях она оглянулась на профессора. Тот не видел ее. Он думал о своем.
— Это ненадолго, — ответил Курашев.
— Вы очень рано сегодня, — сказала Мария Сергеевна.
— Ладно, — пожалела ее Мария Сергеевна. — Пусть будет так.
Волков подумал, что скажи такие слова командиру корабля он сам, Чулков ответил бы: «Служу Советскому…» или что-нибудь подобное. Но здесь маленький Чулков застенчиво, но по-домашнему улыбнулся Артемьеву, склонив набок свою маленькую голову с редкими светлыми волосами.
Прошла минута, потянулась вторая. Ни на градус не отклоняясь от прежнего направления, не меняя режима полета, чужая машина резала черное небо стратосферы по прямой. И Поплавский представил ее себе там, на высоте, так, точно летел следом.
Они шли медленно и долго. Надвигался вечер, и московское небо было зеленым, щемяще пахли цветы. Этот город умел стряхивать с себя дневную усталость — сверкали, отражая небо, окна, и в зеркальных поверхностях автомобилей скользили полосами отражения огней, неба… Асфальт не нес на себе и тени миллионов следов — словно только что отлитый, он был черным. На звонкой, бездонной зелени неба легко печатались хрупкие конструкции зданий со шпилями. И Москва была наполнена свежими, чистыми, отчетливыми звуками, когда кажется, что каждый звук адресован тебе и что-то обещает. Мерцали лица прохожих, и мерцал грустный профиль большеглазой и высокой Светланы.
— Нет-нет, не в этом дело. Я говорю правду, честное слово! И если хотите — позвоните мне завтра. Я не навязываюсь, а просто хочу, чтобы вы знали, что я говорю правду.
И Курашев, услышав в наушниках голос полковника и поняв тайное значение приказа, помедлил мгновение с ответом вовсе не потому, что поколебался. Ответить сразу ему помешало то, что перед глазами мгновенно предстало знакомое ему пространство. И он еще к тому же вспомнил майора Солнцева, который тоже получил такое задание и которого потом с вертолета искали трое суток и нашли. Курашев встречал его вместе с другими летчиками эскадрильи и, когда Солнцева вынесли из вертолета, видел выражение его глаз. Он смотрел на окружавших его летчиков так, точно умел смотреть сквозь них, видя то, что пролетел.
