Мария Сергеевна улыбнулась ему виновато и немного застенчиво. И Прутко, готовый к иной реакции и любящий пикировку, в которой выходил всегда победителем, неожиданно смутился.
Раечка говорила, поджимая красивые пухлые губки.
Стеша знала себя: теперь тревога эта уже не уйдет. Теперь, раз уже она возникла — она вернется. Но это не сейчас… Потом.
Меньшенин ждал, что скажет женщина. Та словно опомнилась. Она поднесла тонкие пальцы к вискам, тенью прошла мимо профессора к столу и опустилась на то место, где он только что сидел, и беззвучно заплакала. Старшина протянул было руку, чтобы дотронуться до нее, но не дотронулся.
Спустя несколько минут он шел по холодной траве госпитального сада к ограде.
С постели поднялась ломкая, почти прозрачная рука, Меньшенин положил ее к себе на бицепс.
— Ты позвони в госпиталь, что я улетел к себе, — сказал ему Курашев уже с лестницы.
Нелька гремела в кухне посудой, разговаривала сама с собой. Спросила о чем-то Ольгу. Ольга не поняла. Нелька не повторила своего вопроса. И Ольга снова и снова — с незнакомым ей еще любопытством и каким-то волнением разглядывала эту комнату. В сущности, она впервые видела жилье молодоженов.
И, уже готовая покориться, сломленная своим собственным желанием и любовью к нему, она вдруг вспомнила об Ольге.
Потом было училище. И снова заработки — теперь уже в гортопе, уголь грузил. Три года. А на экзаменационном полотне написано: «Зело способен, но излишне самобытен», — рукой известного в те годы живописца, создававшего запоминающиеся вещи. Лет десять не мог понять Штоков такую формулировку. И тогда не понял, взял да и махнул в Питер на «свои», что заработал «на угольке».
— Ну, минут сорок, если хорошо ехать, — поколебавшись, сказал полковник и пожал плечами, отчего мягкие погоны на его широких плечах сгорбились.
— Видите ли, Витенька… — Мария Сергеевна тронула крышку чернильного прибора, приподнимая ее и опуская на место. — В сорок четвертом году я вышла замуж. Вот как давно — девятнадцать лет назад. И мой муж тогда уже был в больших чинах и с орденами. Он тогда уже был Героем. А я была девчонкой — старшиной медицинской службы. До осени сорок пятого я была возбужденно-счастлива. А потом… потом, Витенька, получилось так, что жены товарищей Волкова были старше меня намного — он сам был молод тогда. Только званием и должностью стар. С летчиками такое бывает. К тому времени, когда у нас с Волковым семья стала семьей, война кончилась, Оленька родилась — я оказалась в смешном положении, нет, не то слово… Ну, в общем, и товарищи и подруги у меня были. И Волкову поначалу было интересно с нами.
— Вот что, старики. Валяйте. Я остаюсь.
— Я? Ничего не хочу. Ну пойми ты, пойми — как мне здесь жить, а? Присутствовать? Это же надо! Отец — Герой Советского Союза, генерал-лейтенант, мать — кандидат, хирург, младшая сестра — чуть не Латынина, а дочь — санитарка!.. А я ничего не умею другого! Ничего! Кто я? А? Твоя дочь? Боже мой! Да не наврали ли тебе в роддоме? А может, перепутали?
Все это Нелька теперь вспоминала — ясно и подробно, точно происшедшее вчера.
— А я начинал на Азеле… Знаешь это место?
Путь от центра города до «Морского» проходил по широкому, очень напряженному шоссе. «Чайка» легко обходила колонны грузовых автомобилей. Ей уступали дорогу.
С этими словами Штоков тяжело поднялся, ушел в глубь комнаты. Только сейчас Алексей Иванович увидел, что хозяин был в валенках.
— Картошкой в мундирах?
— Ну, мамке. Мамка — так это еще лучше. Да ежели такая, как твоя, совсем здорово!
Поплавский не отозвался.
— Чего бы ты хотела поесть, Стеша? — вдруг спросила Мария Сергеевна. И руки ее замерли над стопкой чистого, пожалуй, еще ни разу не надеванного ею.
Одно мгновение машина была видна над правым краем аэродрома — над светом прожекторов, было даже видно шасси под брюхом самолета и дутики на концах крыльев. Потом она попала в холодное пламя прожекторов, вспыхнула и точно сама стала частицей света. Когда она, неся острые блики, скользнула мимо, турбины свистели, сбрасывая обороты. Свет прожекторов погас и на всем поле, лишь в левом его углу двигались бортовые огни истребителя.
Меньшенин медленно вдохнул и осторожно, но достаточно коротко выдохнул воздух.
— Дай чаю и работай. Я посижу, домой не хочется. Устал.
Посмотрел на книги и сказал оператору:
Жоглов не испытывал ни смущения, ни неловкости оттого, что пришел сюда. Он отметил хмурость художника, но, идя следом за ним и глядя в его плоскую с квадратными, словно приподнятыми плечами спину, обтянутую выцветшей клетчатой рубашкой, подумал было: «Ладно, ладно, старина… Но я тебе все скажу». Алексея Ивановича заботило сейчас не то, чтобы объяснить Штокову смысл решения выставкома, как это он намеревался сделать еще несколько дней назад, а желание передать художнику те свои мысли и соображения, возникшие у него, Жоглова, на партийном собрании завода, который Алексей Иванович и теперь считал своим родным предприятием. Уж Штоков его поймет.
— Эх, жаль, командир, невезучий я.
