Работа, которую Меньшенин вел в своей сибирской клинике, сделала его почетным членом Оксфорда. Несколько лет назад Арефьев сам побывал в его клинике. Сам видел почту, очереди больных, которым никто не назначал приема, — они сами прибывали из-за Полярного круга, из Молдавии, из-под Москвы. Тогда его, Арефьева, это покоробило: словно к святому на поклонение или к знахарю.
— Нет, Стеша. Я тебя понимаю. Я всю войну пробыла в авиационном госпитале. Это совсем не то… Я сама не знаю, но я очень хочу тебе показать свою клинику. Понимаешь, Стеша, вот это.
…А Климников уже месяц знал о том, что его ожидает. Он давно подозревал… Нехорошо было в груди, словно там живьем сидела тоска. Даже когда дотрагивался, чувствовал: тут вот именно и сидит она, тоска эта. И на осмотре он видел, как погасли и словно отдалились от него глаза профессора Арефьева, точно между ними легла какая-то стена. Потом, дней через двадцать после обследования, Климников поднялся на второй этаж, вошел к Арефьеву и не дал тому ни минуты передышки.
— Если ты не будешь против, ко мне придут. Послушаем музыку, поболтаем…
Трое суток продержали Ан-8 здесь. Барышев оказался единственным человеком, кто не входил ни в одну группу и был предоставлен самому себе. Он мотался по стоянкам, разглядывая новую машину; лежа в траве, воняющей керосином и хранящей неповторимый самолетный запах, следил за пилотажем, видел, как ушли на восток две восьмерки новеньких машин. Ушли, просверкав фонарями кабин и плоскостями, полированными так, что казались облитыми водой, и не вернулись. Барышев запомнил номера и не дождался возвращения — ушли совсем.
— Хотите кофе? — спросила она и, видя, что он чуть медлит с ответом, добавила: — Или чаю?
Операция началась в десять часов тридцать минут утра.
В те времена ее мучило не это, ее мучило другое: выговор, который сделал ей Вишневецкий в клинике за легкомысленное отношение к работе. Сейчас она подумала спокойно и точно, что именно в этой усмешке и солидарности, которая возникает среди мужчин, когда они не спорят, а словно бы дополняют в разговоре друг друга, было что-то стыдное для нее. «Надо было выгнать меня ко всем чертям из клиники, — подумала она, — а не возиться со мной. О, боже… Ну до чего же все было несерьезно, легко… Пусто… И как же я не поняла этого тогда, а понимаю лишь сейчас!» И еще она подумала, что было бы, пойми она тогда все, о чем мысленно говорила сейчас сама себе, что бы изменилось? И уверилась: н и ч е г о. Да, ничего. Она т а к жила. И все было естественно.
— Хорошо, Катька. Красивая же ты…
Буквально через десять минут у подъезда осадила машина «скорой помощи», и из кабины вышла Мария Сергеевна. Легкое пальто было накинуто поверх халата, врачебный колпак она еще держала в руке.
— Идем, идем, доченька. Сейчас там не до нас. Сейчас они начнут, а мы с тобой по телевизору посмотрим. Пойдем. Недавно забегала Наталья, — просто сказал он. — И я теперь знаю, что ты…
Рев мотора мешал говорить, но командир, видимо, привык. Через час полета, когда Барышев встал со штурманского места, командир уже доверчиво, почти по-детски предполагая сочувствие, рассказывал, что сам был истребителем, летал на «мигарях», ездил к девчонке в поселок — «купил, идиот, мотороллер», — и однажды было так, что опаздывал на полеты, — жал шестьдесят километров по бетонке, а ночью дождь прошел, вот на вираже и сверзился в кювет. Мотороллер — в гармошку, а сам — в госпиталь с переломом основания свода черепа. Но теперь, как сказал старший лейтенант, вот-вот перекомиссия, диагноз снимут — снова к истребителям. Пока хоть оператором на перехватчик. А там видно будет. Он скользнул завидущим взглядом по мундиру Барышева, отметил значок истребителя первого класса и сказал:
— Видите? — впервые сказал Марии Сергеевне Меньшенин. — Надо освободить от спаек устья вен и аорты… И легочной артерии.
— Я узнал вас, товарищ профессор, — тихо сказал старшина. — Я видел вас в госпитале. Позавчера.
Наташа остановилась на мгновенье, потом не оглядываясь, волоча рюкзак за широкий ремень, вошла в калитку, которую открыл перед ней солдат…
— Пора домой… Домой, — повторил Поплавский. — Возвращайся! — Он снял фуражку, наушники, затем ларинги.
Алексей Иванович взял чашку.
— А ты живешь один?
Никогда прежде они особенно не дружили. Дела их были весьма разными и натуры совершенно различными. Климников горячий, прямой, энергичный, готовый в любую минуту спорить, ни разу не повел себя так, чтобы Жоглов отважился на проявление дружбы. Да и моложе Жоглова Климников был лет на семь. А сейчас Климников не скрывал своей радости от прихода Жоглова.
— Ни о ком… Я о себе, Миша… И о тебе…
— Здравствуй, милый… Как тебе леталось?
Она снова посмотрела на офицеров. Что-то знакомое-знакомое, только забытое и очень давнее почудилось ей в лице полковника, но она не вспомнила.
— Ничего, — не в силах погасить лукавый огонек в глазах, сказала Светлана. — Сливки сегодня изумительные.
