Курашев торопился, торопилась Стеша, стараясь делать все так, как прежде, чтобы он не заметил, как страшно ей отпускать его сейчас, он имел полное право не идти. Ведь он мог и не вернуться. Потом она поняла, что ищет «тревожный» чемоданчик, но его не было, и она в изнеможении опустилась на стул и сама не заметила, что плачет. Плачет от неизбежности того, что сейчас происходит. Она не могла смолчать и не могла приберечь даже часть этой ночи, чтобы сказать все ему уже после того, как истребители вернутся. В ней росло ощущение, что если бы она не сказала ему это сразу, что-то бы в их отношениях померкло, что-то бы испортилось, сделалось непоправимо мелким.
Почему-то именно в это мгновение Поплавскому вспомнился Гагарин. «Родина слышит… Родина знает…» Он так пел. «А нас — слышит ли нас Родина?»
Люди сюда ехали и ехали, на вокзалах и в аэропортах клубились тучи пассажиров — все больше молодежь с путевками ЦК комсомола. Ехали на стройки химкомбината, в цветную металлургию, на прокладку нефтепровода, на подъем сельского хозяйства. Несколько крупных заводов, оборудованных по последнему слову техники, вошли в строй только в последние годы, и рабочая прослойка сразу дала скачок. Вырос в области и отряд творческой интеллигенции — писатели, художники, актеры — это была, можно сказать, сфера деятельности Жоглова, который все еще присматривался, искал пути к оживлению работы местных творческих организаций.
— Странно, Светка. Любовь должна была сделать меня сильной. Моя любовь и любовь твоего отца. А она обескровила меня…
— Нет, все в порядке…
Но Арефьев Климникова не провел: именно профессионализм не смог обмануть секретаря обкома. Он сказал жестко:
Ноздри Натальи вздрагивали, и сердце в груди билось сильно и редко. А Володька все молчал.
Барышев приблизился настолько, что ему стали видны старые спокойные глаза маршала и каждая складка на его лице. В это время за спиной Барышева, мягко качнув воздух, открылась и закрылась дверь — ушел полковник.
И когда все собрались выпить, маршал теплыми какими-то глазами глянул на солдата сбоку и сказал:
— Ну, безусловно же, коллеги, уважаемый профессор придерживает кое-что для себя. А хирургия — это езда в незнаемое…
— Подождите, Мария Сергеевна… Ребята… — И пошла к ним, ведя Марию Сергеевну за руку.
— Как же может быть иначе? Ты думаешь, мне не жаль этого мальчишку? Он очень любит летать.
— Ну хорошо, — сказал он, уже твердо убежденный, что с Ольгой неладно. — Я верю тебе. Но, доча, а ты? С тобой что-то творится. То оживлена и шаловлива почти до несносности, то настолько серьезна, точно и не шестнадцать лет тебе вовсе, а все тридцать. И словно бросил тебя кто-то.
— Лучше будет, если ты не полетишь, — сказал он.
Несмотря на пережитое сегодня, Мария Сергеевна чувствовала удивительную полноту в душе. Она сама не знала, что это с ней такое. Дома ее ждала Ольга, И между ними возникла тайна, которую нельзя назвать словами. Только что уехал в гостиницу человек, внесший в ее жизнь твердую поступь. А по этому ночному небу, наверно, где-то почти у самых звезд, летел ее Волков. При мысли о нем сердце ее переполнилось тихой светлой радостью и грустью.
Шел мелкий дождь, было пасмурно, проспект блестел от воды. И что-то во всем этом будило в нем воспоминания о Барышеве, не угасавшие ни на минуту после того, как он уехал. Она словно повзрослела за эти дни и даже сейчас чувствовала, как взрослеет. Все это — Барышев, отец, то, что приоткрылось ей в ее собственном доме, — было очень взрослым. Прежде все ее открытия и раздумья были словно производными от чьих-то открытий и решений. И жизнь ее катилась по накатанным уже рельсам, а сейчас она словно шла по неизведанному, и даже знакомый до малейших черт город не казался ей сейчас таким знакомым.
Полковник согласно кивнул. Он опустил руку на телефон, лицо его при этом не изменилось. Снял трубку…
Отец чуть пошевеливал вожжами, и кони шли и шли размашистой, но ровной иноходью. И бег их по утреннику доставлял им удовольствие.
И все-таки Марию Сергеевну не оставляло ощущение того, что нельзя Меньшенину так вот просто взять и улететь со своим лошадиноголовым, молчаливым и несгибаемым Торпичевым. Нельзя. От одной только мысли, что он уедет и все войдет в свою колею, опять они все — она, Прутко, Минин, станут никем, делалось тоскливо. Нельзя, чтобы Меньшенин уезжал теперь.
— Он бывал здесь? — осевшим от внезапного волнения голосом спросил Жоглов.
