— Серебро, — сказал Сетракян. — Аргентум по-латыни. Так называли его алхимики древности. Они представляли его вот этим символом. — Профессор снова ткнул пальцем в бумагу, указывая Фету на изображение полумесяца.
— А это, в свою очередь, Сариэль, — сказал Сетракян, Предлагая Василию взглянуть на гравюру, изображающую архангела. — В некоторых Енохианских текстах он фигурирует как Аразиаль, Асарадель. Эти имена слишком похожи на Азраэль или Озриэль…
Когда Сетракян положил гравюру рядом со знаком биологической опасности и алхимическим символом полумесяца, возник поразительный эффект: получилась своего рода стрела времени. Рисунки, совместившись, задали направление. Стрела указывала на цель.
Сетракян, разволновавшись, почувствовал прилив энергии. Его мысли метались, словно гончие, почуявшие след.
— Озриэль — это ангел смерти, — сказал профессор. — Мусульмане описывают его так: «…тот, кто о четырех лицах, о многих глазах и многих ртах. Тот, кто о семидесяти тысячах ног и четырех тысячах крыл». И у него столько же пар глаз и столько же языков, сколько людей на земле. Но, видите ли, это говорит только о том, что он может размножаться, воспроизводить и распространять себя…
У Фета голова пошла кругом. Надо было сосредоточиться. Сейчас его больше всего заботило, как бы наиболее безопасным образом извлечь кровяного червя из вампир-ского сердца, хранившегося у Сетракяна в запечатанной стеклянной банке. Старик уже выстроил на столе ультрафиолетовые лампы, питавшиеся от батареек, — они должны были ограничить передвижения червя. Все, казалось, было готово: вот банка, совсем рядом, в ней пульсирует мышечный орган размером с кулак, — и тем не менее именно сейчас, когда пришло время, Сетракяну меньше всего хотелось кромсать злополучное сердце.
Профессор наклонился поближе к банке, и из сердца тут же выметнулся похожий на щупальце отросток: на его кончике был присосок — ни дать ни взять крохотный рот, — который мгновенно приклеился к стеклу. Эти кровяные черви были знатные прилипалы. Фет знал, что старик уже-много десятилетий кормил уродливую тварь капельками своей крови, нянчил ее, и в процессе этого пестования у профессора сформировалась какая-то жуткая, даже суеверная привязанность к червю. Возможно, это было даже до некоторой степени естественно. Но в той нерешительности, которую сейчас проявлял Сетракян, помимо чистой меланхолии, была и еще какая-то эмоциональная составляющая.
Это больше походило на глубокую печаль. Или на крайнее отчаяние.
И тут Василий начал кое-что понимать. По временам — это всегда было глубокой ночью — он видел, как старик, кормя червя, обитающего в банке, разговаривал с ним. Сидя рядом, при свете свечи, старик разглядывал сердце, что-то нашептывал ему и гладил холодное стекло, за которым таилась нечестивая тварь. А однажды — Фет мог поклясться в этом — он услышал, как старик что-то напевает. Сетракян пел тихо, на каком-то незнакомом языке — явно не армянском, как следовало бы из его фамилии, — и это была, похоже, колыбельная…
Старик почувствовал, что Фет смотрит на него.
— Простите меня, профессор, — сказал Василий. — Но… чье это сердце? Та история, что вы нам рассказали…
Сетракян кивнул, понимая, что он разоблачен.
— Да… Якобы я вырезал это сердце из груди молодой вдовы в одной деревушке на севере Албании? Вы правы. То, что я вам поведал, не совсем правда.
В глазах старика сверкнули слезинки. Пока длилось молчание, одна из них упала, и, когда Сетракян наконец заговорил, он понизил голос до самого тихого шепота — как того и требовала история, которую он начал рассказывать.
В 1947 году Сетракян, практически без средств к существованию, оказался в Вене. В таком же положении, как и он, были многие тысячи других людей, оставшихся в живых после Холокоста. Сетракян поселился в советской зоне оккупации. Ему удалось даже преуспеть — он начал покупать, чинить и перепродавать мебель, извлекаемую теми или иными способами из бесхозных складов и владений во всех четырех оккупационных зонах города.
