Нашатырный запах стригойских выделений был резким и едким. Сетракяну приходилось ступать осторожно и постоянно следить, чтобы эта дрянь не запачкала ему башмаки. Он шел подземными переходами, внимательно прислушиваясь на каждом повороте, делал пометки на стенах всякий раз, когда коридор раздваивался, и вдруг, спустя какое-то время, обнаружил, что ему попадаются значки, нарисованные им ранее.
Поразмыслив, Сетракян решил вернуться по собственным следам к началу тоннеля под бездонным гробом. Там он выберется на поверхность, соберется с новыми силами и заляжет в засаде, ожидая, когда обитатели подземного мирка пробудятся с приходом ночи.
Однако же, когда Сетракян вернулся к началу коридора и взглянул вверх, он обнаружил, что крышка гроба закрыта. А веревка, которая помогла ему спуститься, исчезла.
У Сетракяна уже был достаточный опыт охоты на стриго-ев, и его реакцией на такой поворот событий был не страх, а гнев. Авраам мгновенно повернулся и нырнул в тоннель, откуда только что вышел, отчетливо сознавая, что, останется он в живых или нет, зависело сейчас только от одного: он должен быть гончим, а не гонимым.
На этот раз Сетракян выбрал другой путь и в конце концов наткнулся на целое семейство из деревушки наверху. Их было четверо, и все — стригои. Красные глаза вампиров жадно разгорелись при его появлении, но, когда на них упал свет Авраамова фонаря, создалось впечатление, будто твари — слепые.
Впрочем, они были слишком слабы, чтобы броситься в атаку. Единственной, которая поднялась с четверенек, была мать семейства. Сетракян увидел в ее лице снулость, характерную для истощенного вампира. Плоть потемнела, под туго натянутой кожей горла отчетливо проступали сочленения устройства, приводящего в действие жало. Выражение лица вампирши было сонное, отупелое.
Он
Вскоре Сетракян повстречал еще два семейства, второе даже посильнее первого, однако ни одно из них не было в состоянии бросить ему сколько-нибудь серьезный вызов. В каком-то закутке Авраам обнаружил останки ребенка-стригоя, уничтоженного, судя по всему, при неудачной попытке вампирского каннибализма.
И нигде — ни малейших следов Айххорста.
Очистив от вампиров всю старинную систему подземелий под замком — и не обнаружив при этом никакого иного выхода на поверхность, — Сетракян вернулся к колодцу под закрытым гробом и принялся долбить древний камень своим кинжалом. Он вырубил в стене крохотный уступ, который мог бы послужить опорой для ноги, и начал трудиться над следующей ступенькой — примерно на полметра выше — в противоположной стене. Так он работал много часов. Серебро было плохим помощником — оно трескалось и гнулось, — а вот железная рукоятка и гарда кинжала оказались куда более полезными. Вырубая ступеньки, Сетракян размышлял о деревенских стригоях, которых он встретил — и уничтожил — здесь, внизу. По-настоящему, их присутствие в подземелье было лишено смысла. В общей картине не хватало какого-то важного элемента, но Сетракян устоял перед искушением дорисовать эту картину до конца, отбросил тревогу и полностью сосредоточился на той нелегкой работе, которой он занимался.
Спустя несколько часов — а может быть, и суток — Сетракян сумел утвердиться на двух ступеньках в верху колодца и начал вырубать последний уступ. Воды у него уже не было, заряд в батареях иссякал. Руки Авраама покрывал густой слой спекшейся крови, смешанной с пылью, он едва держал в пальцах кинжал, свой единственный инструмент. Наконец Сетракян уперся ногой в противоположную отвесную стенку и дотянулся до крышки.
Отчаянный толчок рукой, еще один — крышка отодвинулась и свалилась рядом с гробом.
В полубезумном состоянии, трясясь от усталости и паранойи, Сетракян выбрался из гроба. Вьюк, который он оставил здесь, исчез, а вместе с ним — его запас питья и еды. Изнемогая от жажды, с пересохшим горлом и спекшимися губами, он вышел из замка на спасительный свет дня. Небо было затянуто тучами. Аврааму показалось, что с момента его прихода в замок прошли годы.
У начала тропы, ведущей от крепости, валялась зарезанная вьючная лошадь с выпущенными кишками. Труп животного был холодный.
Из последних сил Сетракян поспешил в деревню, лежавшую у подножия холма, и тут над ним разверзлось небо: пошел проливной дождь. Один крестьянин — тот самый, кого Сетракян поприветствовал кивком на пути к замку, — сторговал ему за разбитые и остановившиеся часы немного воды и твердокаменных сухарей. Отчаянно жестикулируя, Сетракян вызнал у крестьянина, что, пока он был в подземелье, солнце три раза закатилось и три раза взошло.
Долго ли, коротко ли, но Сетракян вернулся в домик, снятый им несколько дней назад, однако Мириам там не было. Ни записки, ни какого-либо знака, предназначавшегося для него, ничего… На Мириам это было совсем не похоже. Сетракян постучался в соседний дом, затем в другой — на противоположной стороне улочки. Наконец какой-то мужчина открыл ему дверь — точнее, приоткрыл, так что разговаривать можно было только через узкую щель.
