— Нет-нет. Дело вовсе не в этом, нет. То, что вы говорите, звучит слишком уж моралистически. Любой доминантный вид опустошил бы эту землю с равным, если не с большим энтузиазмом. Я хочу лишь сказать, что земле нет до этого никакого дела. И небу до этого нет никакого дела. И планете нет никакого дела. Вся система структурирована таким образом, что за долгим и нудным распадом с неизбежностью следует возрождение. Почему вы так цепляетесь за свое драгоценное человечество? Вы ведь чувствуете уже, что оно ускользает от вас, прямо в эти минуты. Вы разваливаетесь буквально на глазах. Неужели это ощущение настолько болезненно?
Эф вспомнил — теперь он почувствовал от этого острый укол стыда — ту апатию, которая охватила его после ареста, когда он сидел в опросной комнате резиденции ФБР. Он с отвращением посмотрел на предложенный ему коктейль — Палмер все еще ожидал, что Эф выпьет его.
— Самым разумным ходом с вашей стороны было бы заключить сделку, — продолжил Палмер.
— Мне нечего предложить, — сказал Эф. Палмер помолчал, размышляя над услышанным.
— Именно поэтому вы продолжаете сопротивляться?
— Отчасти да. Почему это все веселье должно достаться лишь таким, как вы?
Палмер резко убрал руки на подлокотники кресла — с такой решительностью, словно у него только сейчас открылись глаза.
— Это все мифы, да? — спросил он. — Кино, книги, легенды… Они просто впечатались в сознание, укоренились в памяти. Те развлечения, что мы вам продавали… подразумевалось, что они должны успокаивать вас, примирять с действительностью. Все было задумано так, чтобы вы оставались в повиновении, но продолжали мечтать. Желать нового. Надеяться. Жаждать большего. Все, что угодно, лишь бы вы поменьше чувствовали себя животными, лишь бы вы отвлекли свое внимание от этого ощущения и обратили бы его на вымыслы, рассказывающие вам о существовании, наполненном куда как большим смыслом… о высшем предназначении. — Палмер опять улыбнулся. — О чем-то, что лежит за пределами привычного цикла «рождение — воспроизводство — смерть». Эф указал на Палмера своей вилкой.
— Но разве не этим вы сейчас озабочены? Вы полагаете, что скоро выйдете за пределы смерти. Вы верите в те же самые вымыслы.
— Я? Жертва того же великого мифа? — Палмер задумался об этой точке зрения, но быстро отбросил ее. — Я сотворил себе новую судьбу. Я отрекаюсь от смерти во имя избавления. Мое видение таково: то человечество, о котором у вас так болит душа, уже подчинено и полностью запрограммировано на порабощение.
Эф остро взглянул на него.
— Порабощение? Что вы имеете в виду? Палмер покачал головой.
— Я не собираюсь рассказывать вам все в деталях. Не потому, что, вооружившись этой информацией, вы могли бы сотворить нечто героическое. Наверное, могли бы, но — не сможете. Слишком поздно. Жребий уже брошен.
У Эфа голова пошла кругом. Он вспомнил речь Палмера, произнесенную… когда же? Да сегодня, только ранее. Вспомнил его торжественное заявление.
— Зачем вам сейчас понадобился карантин? Почему вы хотите блокировать города? Какой в этом смысл? Разве только… Вы что, хотите собрать нас в стада?
Палмер не ответил.
— Они не могут обратить всех и каждого, — продолжил Эф, — потому что тогда кровяные обеды закончатся. Вам нужен надежный источник пищи… — Тут-то до него и дошло, что именно провозгласил Палмер в своей речи. — «Система продовольственного снабжения…» «Разнообразные мясоперерабатывающие учреждения…» Неужели вы… Нет…
Палмер сложил на коленях свои старческие руки. Эф продолжил напирать.
— Но тогда… Что там насчет атомных электростанций? Почему вы хотите ввести их в строй?
Ответом Палмера была все та же фраза:
— Жребий уже брошен.
Эф положил на стол вилку, вытер салфеткой лезвие ножа и аккуратно присоединил нож к вилке. Его тело требовало белковой пищи, как наркош — большой дури, но сейчас откровения Палмера убили в нем всякие позывы к еде.
— Вы не безумны, — с расстановкой сказал Эф. Он пристально разглядывал Палмера, словно бы стараясь вчитаться в него. — Вы даже не злобны. Вы в отчаянии. И, конечно же, страдаете манией величия. Вы абсолютно извращены. Неужели эта чудовищная круговерть порождена всего лишь смертным страхом одного богатого человека? Вы пытаетесь откупиться от смерти? Фактически выбираете альтернативу? Но — чего ради? Что вы еще не сделали в жизни такого, к чему испытываете столь страстное вожделение? И что останется для вас такого, к чему следовало бы вожделеть?
На какую-то мимолетную долю секунды в глазах Палмера промелькнула тень слабости, может быть, даже страха. В это мгновение он и явил себя тем, кем был на самом деле: слабым, хрупким, больным стариком.
