– Я…Я…. – мне захотелось кричать, что я не хочу. Но вместо этого Борис (как всегда заботливый и галантный Борис) помог мне попасть руками в рукава куртки, довел меня до прихожей и выставил за дверь. Все это заняло не больше минуты. Действительно, моя жизнь вдруг ни с того ни с сего взяла и развалилась на «до» и «после». И сделать с этим было ничего нельзя. Борис остался с той стороны двери, наверняка пожал плечами и пошел ставить чайник. Была Нюта и сплыла. Найдутся и другие. А я стояла с этой стороны, наблюдая, как медленно ездит мимо меня лифт. Туда-сюда. Туда-сюда. Мне страшно захотелось нарушить все инструкции и вылететь в шахту лифта, чтобы он прикрыл меня своей стальной невообразимой массой. И чтобы Борис понял, что я на самом деле совсем не хотела ни на чем его ловить и вообще ничего другого не хочу кроме как сидеть голой на его ковре и слушать его неторопливую размеренную речь. Мысль о том, что этого больше не будет никогда убивала меня гораздо больнее, чем если бы это и в самом деле сделал какой-то там лифт.
Жизнь прожить – не поле перейти. Так любила говорить моя бабушка, которая жила так далеко, что я видела ее только летом, да и то только в раннем детстве, когда требовалось обеспечить мне и Ларику полноценный деревенский отдых. У нее был домик в деревне, который мало чем напоминал рафинированную избушку из одноименной рекламы. Ее маленький срубчик-пятистенок, стоящий около леса, до которого надо было сначала сутки трястись в поезде дальнего следования, а затем еще и тащиться на рейсовом автобусе в Бог знает какую глушь, отличался уютом и самобытностью, хотя какой-нибудь иностранец, попав туда, решил бы, что это хлев. В каком-то смысле это так и было. Русская печь стояла посреди большой комнаты, которая в одном лице представляла собой и спальню, и гостиную, и кухню. За дверью были сени, одной стороной они граничили с хлевом, где мычала теплая корова. В хлеву было тепло и душно, пахло сеном и еще чем-то очевидно животным, чуждым для нас, городских жителей. Когда мы были детьми, то обожали ездить к маминой маме. Там под гудение русской печи, мы до полуночи слушали бабулины рассказы про мамино детство и юность, про то, как она встретила папу, служившего в какой-то неподалеку расположенной части, и как покинула этот затерянный край. Пошла вместе с папой измерять военными сапогами русскую землю. Потом, когда мы с Лариком стали постарше, лесные чудеса перестали манить нас к себе, а городские джунгли полностью покорили наше сознание. Компьютеры, телевизоры, супермаркеты. С бабушкой мы потом только переписывались. Причем в основном мама. А мы ограничивались короткими приветами и пожеланиями здоровья. В тот день, когда я оказалась по другую сторону баррикады, то есть на лестничной площадке в доме Бориса Аверина, мне вдруг до ломоты в костях захотелось оказаться в этом маленьком покосившемся срубчике. Забраться на печку и перестать страдать, заставить сердце замолчать. Потому что помимо моих глупых слов и опрометчивых поступков, между нами с Борисом встала бы стена из многих километров густого, непроходимого леса. А это был бы повод забыть всю мою непутевую городскую жизнь. Но бабушки уже несколько лет как не было в живых. Так что дом продали, и мне некуда было поехать, чтобы сделать вид, что ничего не было. Я медленно, будто бы в бессознательном состоянии, прошла весь путь от Борисова дома до своего. А это, между прочем, верные полчаса. И все прокручивала, прокручивала этот наш с ним последний разговор. Что я сказала не так, и что можно было бы сказать иначе. Как можно было бы поступить, чтобы все-таки убедить его в том, что мне надо остаться. Стоило ли звонить в его дверь как сумасшедшей или я правильно поступила, что просто ушла по лестнице вниз, ничем его не потревожив. Проявила гордость. Зачем? Теперь мне со всей очевидностью казалось, что надо было звонить, не отрывая пальцев от звонка. И на всякий случай долюить дверь ногами. Правда, неизвестно, открыл ли бы он ее мне, его выдержке всегда можно было позавидовать.
– Вряд ли! – сказала я сама себе. – Не открыл бы.
– Как ты можешь так унижаться! – сказала мне Света, как только услышала о том, что произошло.
– Но понимаешь, ведь без него мне вообще все равно, унижаюсь я или нет, – жалко оправдывалась я.
– Немедленно прекрати! Уважение к себе прежде всего! У тебя таких как он будет еще сотня, – уверенно заявила она. Я усомнилась.
– Сотня?
– Ну, сотня не сотня, но таких полным-полно по Москве ходит.
– Хорошо, но что мне делать прямо сейчас? – спросила я.
– А чего тебе хочется? – внимательно осмотрела меня она. Я бы могла ей честно сказать, что мне страстно хочется пасть смертью храбрых где-нибудь у Бориса на глазах. Так, чтобы он подбежал ко мне, поднял бы меня, упавшую без сил, с земли, и приподнял бы мне голову. А я перед смертью сказала бы ему тихим шепотом:
– Я действительно тебя любила. Поверь мне!
