Я недооценил расстояние. Я сказал Георгу снова садиться на коня, после чего, когда я показал свой пропуск, мы вступили на мост. Под нами, как серебряная лава, лилась река.
Посреди моста я на секунду остановился у странного сооружения, которое не заметил прошлой ночью. Но теперь, в ярком свете луны, я ясно увидел конструкцию, похожую одновременно на кран и на виселицу. Я не мог понять, в чем ее назначение. На другом конце моста я спросил у унтер-офицера, что это. Он полагал, что эта конструкция помогает убирать часть понтонов: по реке должны проходить суда, особенно военные, а затем понтоны вернут на место.
Мы снова поторопились и въехали в город. В некоторых окнах все еще горел свет. Слышалась музыка из кофейни. На углу улицы стояла группа людей, они громко смеялись. Сверкало золото портупей и женские украшения. Мы заметили маленькие беззвучные тени, проносившиеся то тут, то там — бездомных собак, которые прибегали в город ночью из деревень в поисках чего-нибудь поесть. Подъехав к Конаку сзади, мы спешились в одном из переулков.
— Жди здесь, — приказал я Георгу.
Затем я вышел на площадь перед Конаком и направился ко входу. Я снова показал охраннику свое предписание, которое так и не отдал. Вызвали дежурного унтер-офицера, и тот ознакомился с документом. Но на этот раз изучение документа было недолгим, он был возвращен мне со словами, что это не пропуск, а направление в Караншебеш. Этот унтер-офицер умел читать по-немецки. Я показал ему пропуск. Унтер-офицер сказал, что пропуск относится к мостам через Дунай, но не к Конаку.
— Он относится, — сказал я, — и к Конаку тоже. Мне разрешено переходить мосты через Дунай только потому, что я должен прибыть в Конак.
— Этого, — сказал унтер-офицер, — здесь не указано.
— Указано или нет, — сказал я, — я должен войти в Конак.
Унтер-офицер, сказал, что не сомневается в моих словах, но пропустит меня только в том случае, если я покажу соответствующий пропуск.
— Эй, — сказал я, — не создавайте проблем. У вас будут неприятности, если вы сейчас же меня не пропустите!
Но он ответил, что у него, вероятно, будет больше неприятностей, если он пропустит меня без пропуска. Короче говоря, вышла довольно оживленная дискуссия, которая закончилась, лишь когда внезапно появился лакей. Ожидая меня во дворе, он услышал спор и догадался, в чем дело. Он появился, сверкая всеми своими золотыми галунами, чтобы вытащить меня из переделки.
— Послушайте, — сказал он, — вы можете пропустить господина прапорщика! Его ждут!
— Ждут? — переспросил унтер-офицер.
— Да.
— Кто?
— Ее Императорское Высочество.
— Ее Императорское Высочество?
— Так точно. Вы должны понимать, что даже намек на это нельзя прописать в пропуске. Вы понимаете это, молодой человек? Или нет?
Я не знал, на какие секретные мероприятия государственной важности, в которых мне надлежало участвовать, или на какие встречи в самых высших кругах намекает лакей. Но его тон произвел впечатление на унтер-офицера.
— О, — сказал он, отступая. — Я этого не знал. Откуда я должен это знать?
— В любом случае, — сказал лакей, — теперь вы знаете. Потому что иначе я бы не ожидал здесь этого прапорщика.
— Так точно, — сказал унтер-офицер, а затем добавил, — проходите!
Охрана пропустила меня.
— Очень хорошо, — похвалил я унтер-офицера, проходя мимо него и похлопав по плечу, — вы очень хорошо справляетесь. И впредь просто строго выполняйте полученные приказы. Вы задержали меня совершенно правильно, пока не узнали, что к чему. Ну, а как вообще настроение в вашем полку?
Секунду-другую он колебался, затем сказал:
— Все хорошо, господин прапорщик.
— Не сомневаюсь, — сказал я, — что дисциплина в нем может быть только хорошей, если все унтер-офицеры такие, как вы.
С этими словами я с ним расстался. У меня было плохое предчувствие. Я вдруг осознал, что совершил одно из тех нарушений, собрав которые вместе, даже без подробностей, можно было подорвать свою репутацию в глазах товарищей. Нельзя так легкомысленно относиться к себе, тем более в столь критических ситуациях. В ситуациях попроще вредишь только себе, в критических — и другим тоже. Но у меня не было времени думать об этом дальше. Когда дело доходит до обвинений самого себя, времени всегда не хватает. Мы никогда не хотим ни в чем быть виноватыми, мы всегда виним обстоятельства. Но на самом деле обстоятельства не бывают виноваты, виноваты всегда только мы сами.