Когда в один прекрасный день Штиллер собственной персоной появился в отеле, желая выяснить, что, собственно, здесь происходит, у него недостало силы избавить окончательно запутавшуюся женщину от ее фальшиво-ребячливого тона. Напротив, Штиллер болезненно реагировал на этот ее тон, и Сибилла, почуяв свое превосходство, безжалостно им воспользовалась. Как будто в ней сработал неведомый механизм: как только она почувствовала, что этот человек себя жалеет, ей захотелось его оскорблять. Они прогуливались по долине, ведущей к Самедану: Сибилла в черных спортивных брюках — элегантная, стройная, загорелая, Штиллер — в неизменном коричневом плаще военного образца, бледный, как все горожане там, внизу. — Ну, что твоя выставка? спросила она. — Отлил ты свою бронзу? — Ее небрежно-веселый тон действовал на Штиллера угнетающе, он поглупел, не знал, что ответить. Даже дюссельдорфский поклонник, разбитной малый, напичканный историями из жизни военных летчиков на восточном фронте и на Крите, был более забавен, чем Штиллер! Это она выложила ему напрямик. — Да, скажу я тебе, этот умеет жить! Деньги к нему так и липнут!.. — И Штиллер должен был выслушать, как умение «делать деньги» импонирует женщине и как этот дюссельдорфец, наследник крупной фирмы (тяжелая промышленность), умеет легко жить. — Впрочем, он мужчина не моего типа! — сказала она. Штиллер взглянул на нее исподлобья, он пребывал в меланхолии, продолжал молчать. Только один раз сказал: — Прямо с души воротит от твоей Понтрезины! — Сибилла на днях подвернула ногу и теперь слегка прихрамывала. — Но вчера я уже опять танцевала! — Ее так и подмывало восхищаться всем, что презирает Штиллер. Она снова принялась рассказывать о дюссельдорфском поклоннике — он так остроумен, так содержателен, вдобавок кавалер Железного креста, какие только «идеи» его не осеняют. Если, например, ему покажется, что он оскорбил человека — женщину или мужчину, все равно, — он дарит обиженному «мерседес». Факт! Штиллер только сказал: — Я и не сомневаюсь. — Или другой пример: одна молодая девушка в их отеле влюблена в шведского студента, у дюссельдорфца сразу возник очаровательный план — он вызвал студента сюда самолетом, даже оплатил билет. — Просто очаровательно! — воскликнула она, чтобы доказать своему скучному брюзге, что мужчины, делающие деньги, тоже не лишены шарма. Штиллер ограничивался кратким: — Возможно! — или спрашивал: — Зачем ты мне это рассказываешь? Тем не менее он огорчался и не знал, как остановить Сибиллу. Кстати, во время этой прогулки она впервые заметила, что Штиллер заикается, плохо выговаривает слова, начинающиеся на букву «м». Мимо них пронесся на лыжах загорелый малый, на кофейном лице ослепительно сверкнула белозубая рекламная улыбка тренера по лыжному спорту. — Хелло! — приветствовала его Сибилла. Это Нуот! — Штиллер спросил послушно и устало: — А кто такой Нуот? — Лыжный тренер! Вот кто! — Когда она подвернула ногу, он донес ее, Сибиллу, до самой спасательной станции. — Золото, а не человек, верно? — В этом же тоне она продолжала и дальше. Конечно, Сибилла понимала, какого рода заведения предпочитает Штиллер, что-нибудь вроде трактира, посещаемого местными жителями. Но, подстегиваемая дьяволом — а, как сказано, она наслаждалась этим, — Сибилла повела Штиллера в «сногсшибательный ресторан». Почему он не возражал?! Его неуверенность, нерешительность сердили Сибиллу. Она чувствовала, что окончательно предоставлена самой себе. И такого мужчину она любила! В «сногсшибательном ресторане» царил «местный колорит» — именно этого Штиллер терпеть не мог; в гардеробе не менее шести пар рук помогали им раздеться, фрау доктор приветствовали как постоянную гостью, — и дальше продолжалось все в том же духе: лучший столик, два меню, отпечатанные литерами гутенберговской Библии, и метрдотель во фраке, любезно поставивший их в известность, что получены свежие омары! Любезность таинственно-интимного свойства — смесь благородства и вымогательства, вовсе обескуражившая мелкого буржуа Штиллера, который и без того был не в духе. На столике стояли три розы, разумеется, включенные в стоимость блюд, и горели свечи. Штиллер не решался сказать Сибилле, что цены здесь — сущая насмешка. — Что ты закажешь? — спросила она с материнской заботливостью. Деньги у меня есть. — Кельнер, наряженный сельским виноградарем, уже стоял с вином у их столика. Сибилла заказала «свое обычное шато-неф-дю-пап» бутылка шестнадцать франков. — Вот увидишь, — сказала она Штиллеру, шато-неф у них — сказка! — Она сама прислушивалась к себе как бы со стороны, дьявол снабжал ее словами, на которые Штиллер не умел ответить. Потом, мельком заглянув в карточку, она заказала «свое обычное» филе-миньон, а беспомощного Штиллера заставила заказать устриц; Штиллер позволил себе усомниться, идет ли шато-неф к устрицам, но должен был признаться, что никогда не ел устриц и потому казался себе неполноценным человеком, которому не стоит вступать в спор. Итак, устрицы! А потом Сибилле поклонился какой-то господин коротко, чтобы не мешать им, он сказал по-французски, что сегодня выдержал испытание и получил второй спортивный разряд. Сибилла поздравила его, помахав рукой, и оповестила Штиллера, что это и есть Шарль Буайе. Угрюмо жевавший булочку, голодный Штиллер спросил: — А кто он такой? Божественный танцор, француз! — Штиллер отведал шато-неф, а Сибилла тем временем рассказала «прелестную» историю о том, как, танцуя с этим господином, в шутку обратилась к нему как к Шарлю Буайе[42], и подумать только, оказалось, что его фамилия действительно Буайе! Кстати, он дипломат. — Разве не забавно? — спросила она. Штиллер поглядел на Сибиллу, как пес, не понимающий людского языка, и она чуть не погладила его, как пса. Но не сделала этого, чтобы не возбуждать напрасных надежд. Увидев, что Штиллер уже приложился к вину, она бодро сказала: — Твое здоровье! — И он, смутившись, поднял свой уже почти пустой бокал: — Твое здоровье! — Притом у Сибиллы было так гадко на душе, что она почти не прикоснулась к «своему» филе-миньон, а Штиллер, волей-неволей, проглотил дюжину устриц. Сибилла она поддерживала беседу одна, Штиллер был угрюм и молчалив — зажгла сигарету и сообщила: — Я получила письмо от Штурценеггера, ему нужна секретарша, и именно я! Что ты на это скажешь? — Штиллер трудился над устрицами. — Он влюблен в меня! — закончила Сибилла. — Даже муж мой это заметил. Серьезно, мне этот твой приятель тоже нравится. — Заодно она давала Штиллеру ряд ценных указаний: — Попробуй соку, ведь в нем весь вкус, милый мой! — Штиллер послушно попробовал соку. — Я говорю серьезно, Штурценеггер приглашает меня. Ему безумно нравится Калифорния. Сто долларов в неделю — шутка ли, и дорога оплачена, до моря там четверть часа, не больше!
