— Знаю, — говорит прокурор, выслушав мое добросовестное описание. — Я знаю, моя жена пережила в точности то же, в точности.
— Да?
— Она говорит, что лето в Нью-Йорке ужасно!
— Да, все говорят.
— Просто ужасно.
— И все-таки, — заключаю я, — город ошеломляющий. Сногсшибательный город!
Наконец он задает еще один вопрос:
— Кто же сопровождал вас в ваших прогулках? Насколько я понял, вы ездили не один?
— Нет.
— Разрешите полюбопытствовать?
— Господин прокурор, — говорю я. — Это была не ваша супруга.
Он улыбается, смотрит на меня.
— Честное слово, — говорю я.
Весьма странный допрос.
От Вильфрида пришел ответ:
«Милостивый государь, Вы, конечно, поймете, как я был озадачен Вашим вчерашним письмом. Доктор Боненблуст, посетивший меня, чтобы приобщить к документам Вашего дела альбом с фотографиями брата, решительно заверил меня, что Вы — мой брат и что Вас освободят в самое ближайшее время в том случае, если Вы не замешаны в деле Смирнова. Я, со своей стороны, заверил доктора Боненблуста, что мой брат после возвращения из Испании политикой больше не занимался и ничьим агентом, конечно, не был. Прошу прощения за неуместное письмо, которое послал Вам. Что касается моего приезда, который во избежание недоразумений Вы просите пока отложить, должен с сожалением сообщить, что получил вызов от следователя и вынужден буду прибыть для очной ставки, полагаю, Вас об этом известят. Вы, конечно, поймете, что мы были очень взволнованы, милостивый государь, и простите мне мою опрометчивую поспешность, благодарю Вас за короткое, но вразумительное письмо — не сомневаюсь, что оно нелегко далось Вам. В надежде, что Вы не сочтете меня назойливым, позволю себе повторить приглашение: надеюсь, что, выйдя на свободу, Вы у нас поживете, даже в том случае, если Вы не мой пропавший без вести брат. Прошу Вас передать также почтительнейший привет и пожелания удачи в Вашем деле господину доктору Боненблусту.
Вильфрид Штиллер, дипломированный агроном».
Юлика не знает о деле Смирнова ничего определенного. Видимо, это какая-то политическая афера, несколько лет назад она вызвала здесь такую шумиху, что в конце концов все перепуталось — и никто уже не знает, что, собственно, произошло…
Сегодня, к сожалению, дождь!
Мы проводим мой отпускной день в отеле Юлики, тем более что она забыла у себя в номере важное письмо, которое нужно послать в Париж; я, конечно, сопровождаю ее. Когда швейцар с недвусмысленной миной норовит задержать меня в холле, Юлика, не моргнув глазом, не краснея, говорит: «Этот господин — мой муж». Краснеет швейцар. Он бормочет извинения и провожает меня до лифта, словно почетного посетителя. Принимаю спасительную ложь Юлики не без удовольствия, в лифте, когда мы остались одни, хвалю Юлику за находчивость, но позже, в комнате, к этому разговору не возвращаюсь и, вероятно, совершаю ошибку. Любит ли меня Юлика? Не хватает только, чтобы я начал ее ревновать! Парижского корреспондента Юлики, которому она вечно пишет неотложные и вдобавок такие толстые письма, зовут Дмитричем, вероятно, офранцузившийся русский, потомок эмигрантов, Жан-Луи Дмитрич. Она мне этого не сказала, я прочитал фамилию на конверте. Юлика сразу положила письмо под белую сумку, чтобы снова не позабыть его, а я взглянул на адрес украдкой, покуда Юлика причесывалась, пудрилась и накладывала румяна.
Опять снилась военная форма.
Прогулка в тюремном дворе, напоминающая крестный ход в старых монастырях. Кто из нас хоть однажды не мечтал стать монахом! Где-нибудь в Сербии или в Перу — не имеет значения — нам везде светит одно и то же солнце, а когда место перестает иметь значение — это свобода, я знаю. И еще четырехугольник тюремного двора — с его осенними деревьями, курлыкающими голубями и в добавление ко всему моей праздношатающейся фигурой — напоминает мне садик нью-йоркского музея «Модерн-арт», тот, правда, попросторнее и уставлен скульптурой, но тоже зажат фасадами соседних домов и брандмауэрами. Был ли я тогда более свободен, чем теперь? Я мог идти куда захочу, и все же это была отвратительная пора. Откровенно говоря, я не тоскую по ней, не тоскую и ни по какой другой поре своей жизни.
P. S. Относительно Юлики. Либо без вести пропавший Штиллер, сравнивая эту женщину с холодным морским животным, просто ошибся, либо он сам виноват в том, что Юлика не была женщиной, либо после своего Штиллера она испытала что-то ее изменившее. Но что?
Может быть, он ее агент в Париже, этот Жан-Луи Дмитрич, или управляющий ее школой танцев, фактотум лет эдак семидесяти семи, и письмо Юлика отослала ему такое объемистое, потому что в нем были деловые бумаги, которые она должна была подписать, — почем я знаю? — а может, он дамский портной «мосье Дмитрич», или субподрядчик, и она отсылает ему контракт, или ее врач, адвокат, ничего я не знаю, возможностям нет числа…
