Он распахивает дверь, которую ему пришлось перевесить, чтобы открывалась наружу, и, протянув руку, нащупывает выключатель. Здесь, внутри, целый мир в миниатюре. В углу серые с белыми вершинами горы, за которыми — синее небо и округлые холмы, нарисованные прямо на стенах. Чарли все-таки нарушил правила, надеясь, что городские чиновники не станут сюда заглядывать, в этот сотворенный им мирок.
Вокруг расположенного посреди комнаты вокзала с деревянной крышей толпятся фигурки пассажиров. Они одеты по викторианской моде. Молодая женщина в капоре держит желтый зонтик. Щеголь с высоким воротником и в цилиндре. Семья рабочих, городская чернь: пропитой глава семейства в полотняной кепке и его жена, абсолютная замухрышка. Дебелая матрона, священник, дед и бабка. Двое младенцев в колясках.
От этого центра тайный мирок распространяется вширь. В домиках есть электричество, окна весело вспыхивают, как только Чарли щелкает выключателем. Миниатюрные деревья из губки и проволоки, перекресток, тщательно выписанные дорожные знаки. Молочные цистерны, красные пожарные ведра. Крохотный мир заполонил всю комнату.
Через полчасика после того, как закончилась серия, Морин переоделась в ночную рубашку и халат. Вслушиваясь в глухие звуки музыки, доносящиеся из-за стены, она приготовила себе горячего какао, оно у нее вместо снотворного. Скоро уже надо укладываться. Вообще-то она собиралась сделать несколько упражнений, но не хочется — лучше она утром подольше позанимается, обязательно.
Морин слышит, как поворачивается ключ в замке, — Роберт. Сразу ее увидев, он подходит и садится на стул рядом.
— Мам, тебе принести печенье?
Морин молчит, осторожно нащупывая языком язвочку, маленький кратер на внутренней стороне нижней губы, она часто ее мучает.
— Что-нибудь случилось?
Морин поднимает глаза. Замечает на шее сына след губной помады и улыбается — самой затаенной из своих улыбок.
— И хорошо тебе было у соседки?
— Нормально. Так что-то случилось?
— Не знаю, как и сказать.
Роберт кивает:
— Это, что ль, из-за моего отъезда?
— В общем, да.
— Но папа прав. Не могу я вечно туг у вас торчать.
Она находит его руку и крепко сжимает. К удивлению Морин, сын не пытается ее вырвать.
— Что у вас с ним такое, Роб?
— С папой?
— Да, с папой.
— Ничего. Все нормально.
— Он уверен, что ты его ненавидишь.
— Скажешь тоже, ма. Просто он все время меня подкалывает. Из-за него я чувствую себя каким-то придурком. Он думает, что я размазня, великовозрастный кретин.
— Ты преувеличиваешь. Я абсолютно уверена, что он ничего такого не думает.
— Ему бы хотелось, чтобы я стал, как минимум, нейрохирургом. А я… сама знаешь… не из умников. А работа, она на дороге не валяется. Сам бы попробовал, что ли. Из-за него я чувствую себя… как… Он заставляет меня почувствовать, что я…
— Что ты — что?
— Ну… Что мне в этой жизни уже ничего не светит. Вот что, — говорит Роберт и вырывает руку.
— Глупости, Роб. Тебе всего восемнадцать. И папа очень тебя любит, ты же знаешь. Ему просто хочется, чтобы ты… использовал все свои способности.
— По-моему, он их слишком переоценивает, мои способности.
— Можно кое о чем тебя попросить?
— О чем?
— Будь с ним поласковей, хорошо? Тем более что ты уезжаешь.
Морин выжидает, надеясь, что Роберт начнет отнекиваться. Но он молчит.
— Ведь ты уезжаешь, да?
— Да. Собираюсь.
— Ну вот… Ты ведь не хочешь, чтобы между вами оставались какие-то обиды.
Роберт тяжко вздыхает.
— Мам, я попробую. Но он…
— Я знаю, знаю.
Газовая горелка вспыхивает ярче и шипит. Из комнаты Чарли доносится шум футбольного матча.
— Ну что, поговорили? — с улыбкой спрашивает Роберт.
— Поговорили.
— Тогда я пошел к себе. А то завтра рано вставать, обещал помочь дяде Томми.
— А чем ты там у него занимаешься?
— Так, чем придется. В основном всякой мурой, на что других не заманишь. То носилки с цементом таскаю. То чай организовываю. То чиню что-нибудь, по мелочам.
— А почему ты не расскажешь об этом Чарли?
— Ты же знаешь, как он относится к дяде Томми: он такой-сякой, плохо на меня влияет.
— Но он хотя бы будет знать, что ты проявляешь какую-то инициативу…
— Для него это никакая не инициатива. А предательство — раз я работаю на Томми.
Морин кивает, допивая какао.
— Мне неловко что-то утаивать от отца.
— Тогда я больше не буду ничего тебе рассказывать. Это тебя устроит?
— Нет-нет.
Роберт берет у нее пустую чашку, чтобы занести на кухню.
— Все как-нибудь образуется. Не переживай, мам. Спокойной ночи.
— Я знаю. Спокойной ночи, Роб.
--