Оба опять проваливаются в вязкое молчание. За двадцать два года супружеской жизни все точки зрения, все пристрастия, все слабые места и опасные темы уже выяснены и разложены по полочкам. Жизнь их давно напоминает плаванье вокруг вдоль и поперек исхоженных скал, вокруг вещей в их старенькой квартире, похожей на мелкий и совершенно прозрачный прудик. Чарли кажется (хотя он об этом не задумывается), что он слишком уж хорошо знает Морин, так же хорошо, как свой типографский камень в наборном цеху, каждую черточку, каждую зазубринку. Он уверен, что в душе Морин для него нет тайн, он сумеет прочесть в ней все, даже задом наперед, запросто, как зеркально перевернутые буквы на печатной форме. Морин и собранные из металлических строк полосы набора очень похожи: своей плотностью, основательностью, надежностью. И скучностью. Но Чарли с детства внушали, что от жизни глупо ждать веселья или ах какого счастья. Радуйся тому, что имеешь; нужно исхитриться сохранить хотя бы это, защитить то, что тебе дано.
Заметив хлебную крошку в уголке его губ, Морин смахивает ее салфеткой. И в конечном итоге не выдерживает она, она первая нарушает это изматывающее молчание:
— А какой момент в нашей с тобой жизни был для тебя самым-самым счастливым?
Чарли откидывается на спинку стула, застигнутый врасплох.
— Смешной вопрос.
— Разве?
Чарли приказывает себе сосредоточиться, иначе брякнешь что-нибудь не то.
— Даже не знаю, что сказать, Мо. Их было так много.
Он чувствует, что нисколько не слукавил, сказал то, что есть. Он вообще не понимает, что такое счастье, зато хорошо понимает, когда его нету. Печали правят миром, они гораздо могущественней веселья. Однако он знает, что от него ждут точный ответ, и старательно вглядывается в почти стершиеся уже изображения на карте прошлого.
— Погоди, дай подумать. Ну а ты что скажешь? Какой твой самый счастливый?
— Когда родился Роберт.
— Я так и знал.
Нет-нет, он не обивал тогда больничный порог. Узнав, что стал отцом, Чарли отправился прямиком в табачную лавку и купил себе сигару. Сигар он не любил, но все равно купил одну, потому что во всех фильмах осчастливленные мужчины сразу хватались за сигару. От крепкого табака, помнится, его стало мутить.
Страх, вот что он почувствовал в тот день. Он и сам не заметил, как его окрутили. Все из-за того, что Морин залетела. Надо было быть осторожнее. Получше изучить собственный организм и повадки своего Мистера Стояка. Не он первый попался. Думал, что он умнее всех, все так думают, пока женские лапки намертво в тебя не вцепятся, во всю твою жизнь.
Когда появился Роберт, стало ясно, что теперь они завязли: вдвоем до самого конца, только он и она. Будут тянуть лямку лет тридцать, а то и все сорок. Это очень долгий срок. Это чертовски долгий срок. Но на свете существует много вещей, с которыми приходится мириться. Например, с войной. Ты должен быть еще одним в этой жизни, в этом твое главное предназначение. Жениться на еще одной. Произвести еще одного ребенка или еще нескольких. Делать то, что делали сотни парней до тебя, становиться в общий строй. "Стройсь!" — эхом отозвался в памяти приказ их сержанта, из тех дней, когда Чарли тянул лямку в армии… Чарли улыбнулся. Стройсь. К этой команде, собственно, и сводится вся жизнь…
— Ну что? Все-таки определился? — с настойчивостью спрашивает Морин.
Говоря по правде, был и у него самый-самый счастливый момент, пятнадцать лет назад. Это когда его дорогая жена забрала Роберта и уехала на месяц к родителям, перебравшимся к тому времени в Австралию. Единственная измена за всю супружескую карьеру, скоротечный роман с секретаршей из отдела комплектации рекламы. Морин даже ничего не заподозрила, а он весь млел и таял, непередаваемое ощущение. Чарли хорошо помнил, как проснулся однажды в ее квартире, снаружи по подоконнику прогуливалась сорока, потом она улетела, а он провожал ее взглядом, пока она не превратилась в маленькую точку. Он помнил запах кофе. И запах ее духов, похожие на аромат земли. Он помнил, как она гладила его лицо, когда ему отдавалась. Он думал о ней постоянно, изо дня в день.
Примерно через полмесяца после возвращения Морин секретарша уволилась, нашла работу где-то за границей, и больше они не виделись. Она стала последней его любовницей, после этого приключения Чарли спал исключительно с законной женой.
— Да, конечно. День, когда ты подарила мне сына.
И снова оба увязают в неловком молчании.
— Что слышно у тебя в типографии? — наконец говорит Морин.
— Они там занимаются всякой чертовней, пидоры проклятые. Всё хотят нас запугать.
Морин вдруг вспоминает, что за все эти годы только раз была у Чарли на работе, но тогда так и не поняла, что он там целыми днями делает. Он попытался ей объяснить, но она сразу запуталась. Не то чтобы это было очень сложно, но ей неохота было забивать себе голову. Естественно, Чарли она об этом не сказала. Она понимала, что далеко не обо всем следует рассказывать, и понимала гораздо лучше, чем ее муж.