Ему всегда требовалось много времени, чтобы прийти к какому-то конкретному выводу. Проанализировать все, просчитать, прикинуть, обыграть мысленно все варианты. Он смотрел прямо перед собой, видел то, чего никогда не мог увидеть раньше – перспективу, отличную от давно ему известной – и ни о чем не думал. Блоухол сбил его с толку. Ковальски никогда не думал обо всех этих вещах в таком ключе. Ему казалось, что любовь – вещь вполне себе необъяснимая, и, если разложить ее на составляющие, она испарится. Любовь – это кот Шредингера, и эффект будет лишь когда ящик закрыт. Ты сможешь точно знать, жив кот или нет, только когда откроешь заветный ящик – и тем самым уничтожишь эффект двойственности. С любовью все в точности так же: она или есть, и тогда анализ невозможен, или ты все же проводишь свой анализ, выясняешь, сколько в твоей любви процентов дружбы, желания, расчета – и тогда от любви, как таковой, ничего не остается. Ты влюбляешься – и ты теряешь контроль над ситуацией, потому что невозможно сидеть на двух стульях одной задницей. Он привык чувствовать себя слепым в этой области, беспомощным и имеющим только возможность действовать наобум. Столь практический подход Блоухола его несколько озадачил, однако, за столько лет привыкший к самым невообразимым ситуациям, мозг, которому дали пищи, привычно принялся за обработку данных. Ковальски свел брови на переносице, чуть заметно, пока не появилась вертикальная морщинка – верный признак того, что в рассуждениях у него возникло препятствие. В теории, существовать может все, что угодно, не так ли? Следовательно, Блоухол может быть прав. И тогда… Тогда все то, о чем он говорит, может быть реальностью. Ковальски с трудом представлял себе сосуществование с тем, с кем ему всегда будет о чем поговорить – он привык к внутренним монологам, всегда рассуждал вслух в своей лаборатории и знал, что помощи ждать неоткуда. Каково это – иметь товарища и коллегу по изысканиям – он представить себе не мог. Хорошо ли это от того, что у тебя есть тот, кто на подхвате, тот, кто тебя понимает и живет в одной с тобой вселенной микрочастиц и ионных лучей, или, наоборот, плохо, потому что вы толкаетесь локтями и спорите, кто же в итоге выдумал эту схему или, там, прибор…
Опыт его в этой части ограничивался знакомством с Евой, но все же, специализация Евы лежала в другой области. Она не спорила с Ковальски. Они были разные. Ева умела проанализировать показания приборов, собрать подборку, сделать статистическую выкладку. Ева умела обращаться с точными и сложными приборами, но Ева их все же не собирала. А он — он собирал. Как и братец Дорис – гордость своего факультета.
Да и потом – опять же, если прав Блоухол – он просто привыкнет. Привыкнет к другому человеку, как привык к своим сослуживцам, потому что альтернативы нет – и вряд ли она появится. И Блоухол сейчас говорит об этом так спокойно, ставя на одну чашу весов все, что у Ковальски есть или было, а на другую – то, чего у него не было никогда.
Сам Блоухол смотрит на него задумчиво, чуть подняв голову, потому что он ниже ростом. На губах улыбка Моны Лизы – или улыбка Дорис, что для Ковальски одно и то же. Он думает о том, как это странно: утром еще все было так привычно, и вот, кто-то за полчаса запросто поставил его мир с ног на голову. Ковальски подумал о том, что начинает понимать корни той неприязни, которая глубокой расщелиной залегла между Блоухолом и Шкипером. И она, эта неприязнь, вовсе не из-за какого-нибудь сверх-оружия или попытки захвата тайной власти. Все это – только хвост ящерицы, неважный уже хотя бы потому, что сменный. Сегодня один, завтра – другой, ящерице не проблематично менять хвосты. Но сама ящерица – на самом деле даже совсем не ящерица, а целый крокодил – это голова Блоухола, рождающая идеи вроде этой, которую он высказал. Блоухол умел заронить сомнение, умел обосновать свою точку зрения, умел выпихнуть оппонента на то поле, где тот был совершенно беспомощен и мог лишь полагаться на других. А никого другого, кроме Блоухола, рядом не было, и тот вел свою жертву туда, куда ему было нужно. Вот что действительно было пугающим. И это именно то, что делало Блоухола «старым врагом», «негодяем» или «Доктором Зло» в глазах Шкипера. Техника, проект, препарат – все же, всего лишь молоток, дай его в правильные руки – и мир в безопасности. Ковальски сам множество раз собирал и синтезировал опасные вещи, но до сих пор не продает оружие в страны третьего мира и не толкает наркотики в притонах. Хотя мог бы. Мог бы, но не стал делать, осознавая насколько дурная это идея. А у Блоухола осознание совсем другое. И он может, это свое осознание, сделать чужим достоянием.
