Он лежал в чужом, незнакомом медпункте, в каком-то подвале, в той самой позе, в которой его оставил медик, и прокручивал в голове, будто запись, раз за разом, одну и ту же сцену. Как чужой голос говорит ему: «Да у тебя жар», – затем человек наклоняется. Вот тут надо медленнее – вот он близко, и кожей чувствуется его дыхание. Чужая рука на лице, держит без применения силы. Чужая тень заслоняет обзор. Запах – больница, железо, проводка. И, наконец, ощущение. Едва-едва теплые губы у него на лбу. Целых полторы секунды. Его кто-то трогал губами. По всему телу пробежала дрожь – будто встряхнули банку с горстью песка, и тот щекотнул стеклянные стенки изнутри. Его. Это его-то. Трогал живой, настоящий человек. Губами. Его кожу. Чувствовал его. Дышал совсем близко. Это ведь было почти что… Почти как… Он отогнал эту мысль прочь, не сумев додумать до конца.
И снова, к началу: «Да у тебя жар» …
Утром его перевязали.
Человек в белом халате мыл руки, вода шумела, шуршала о железный маленький рукомойник, клокотала серой пеной. Его спросили:
-Как он?
Человек в белом халате закрутил кран на три оборота, вытер руки полотенцем, тоже серым.
-Жить будет. Организм у него крепкий, хоть и потрепанный.
-У меня намечается много дел.
-Иди, я тут за всем пригляжу. Можешь не беспокоиться.
Он опять лежит на боку. Бинт холодит его и живот. Щекой он чувствует подушку. Новые, странные ощущения. Подушка. Специальная мягкая штука под голову. Для него. Ее умышленно принесли сюда, чтобы он мог так лежать. Чтобы не было больно. И не было холодно. Их никто не принуждал. Он даже не просил их. Они сами сделали это. Для него. Человек в белом халате приближается, обходит операционный стол – мог бы и остаться за спиной у пациента, но почему-то не делает этого. Достает уже знакомое тонкое одеяло, расправляет и укрывает им. Что за черт. Нельзя же столько всего сразу…
Одеяло. Его укрывают в два приема — расправляют на плечах и накрывают ноги. Подворачивают края, чтобы не пробирался сквозняк. Он не может пережить такое количество новшеств одновременно. Теперь опасно закрыть глаза. Все это может измениться. Он проснется в старом бункере или в каком-то еще. Но главное — не в этом.
-Ты понимаешь, что за ним могут прийти?
Запах чего-то тлеющего. Раздражает обоняние, щекочет, вызывает ожесточенную настороженность. Горячим могут ткнуть, прижечь, оставить черный след, и это больно.
-Ты понимаешь, что и у кого ты забрал и притащил в дом?
Голос тычет в него больнее, чем раскаленный прут. Горло сдавливает. Хочется закашляться, но он не может, как ни старается – не может. Хочется закричать, изменить все вокруг, изменить сам мир или уничтожить все, до чего он дотянется, потому что это невыносимо. Жить так – невыносимо. Что с ним не то, в конце концов? Почему он, а не кто-либо еще? Почему одни могут стоять в белых халатах над его столом, а он всегда только лежит на нем? Почему это происходит?
-Ты понимаешь, что после этого может случиться с тобой, с этим местом, со всеми, кто случайно был свидетелем?
- Слушай, что я тебе скажу, – второй голос злой, дрожит от ярости, но эта ярость направлена не на собеседника. – Ты тут говорил, что я законченный параноик, а? Я могу ответить, что это не я – параноик, а все прочие – слепые идиоты. Это все государственная программа. Проект «МК Ультра» никто и не думал сворачивать. Да открой же ты Википедию, кретин… Даже там про него написано! «Ультра» все еще работает. И он, этот парень, – тому живое свидетельство. Ты тут сидишь такой умный, рассуждаешь о когнитивной свободе, но дьявол тебя дери, где все твои принципы, когда нужно что-то сделать, а не трепать языком? Каждый имеет право сохранить свою личность, ля-ля-ля, но где все эти тезисы, когда личность действительно нуждается в сохранении?
-Лечить нужно не симптомы. Так мы программу не прекратим.
-Я не мог пройти мимо! Ты не видел, что с ним делали! Что ты вообще знаешь о пропаганде, о промывке мозгов, о манипуляции сознанием? Фантастикой считаешь, бреднями? Иди, посмотри в глаза тем, кто вышел из проектов! Из «Монтока», «Блюберда», «Артишока»! Иди и посмотри!
Горло стискивает все сильнее, и он не понимает, что с ним происходит. Это похоже на злость, но это не злость. Похоже на боль, только она странная. Он лежит, отвернувшись к стене, пытаясь справиться с собой, и не может. А из глаз течет.
День идет скачками. Так бегают коты – скок, скок, и вроде бы на месте, а вот уже преодолели большой путь… Сколько он уже не видел котов?.. Скок – он лежит, приглушенный свет не режет глаза. Он не то дремлет, не то бодрствует. Скок – запах щекочет его, и он не может понять, что это такое, хотя вроде бы знакомое. Запах не неприятный, ему интересно, и где-то под ребрами – глубоко, будто в него нож всадили, – есть ощущение холодного опасения, крепнущего с каждой минутой. Он ничего не понимает. И больше всего он не понимает, чем за все это заплатит. Он знает, что ничего и никогда на свете не бывает просто так. Причинно-следственные эти самые, как их там… Скок – длинный тонкий силуэт в двери, идет к нему.
