Он всегда прикрывал, всегда страховал его, всегда был готов оказаться рядом. Даже в периодических припадках его агрессии не было ничего по-настоящему опасного: Рико всегда можно было остановить. Рико ходил с ним в паре, Рико слушался его, Рико использовал любую возможность, чтобы оказаться к нему поближе, смотреть на него, прикасаться... Добровольно позволял ставить над собой опыты, использовать в замерах, проверять на нем оборудование. Он, попавший в их отряд из лабораторий, доверял ученому настолько, что принимал участие в его начинаниях – потому что Ковальски эти его проекты были важны. Нужно было быть слепым недоумком, чтобы просто принимать это все как должное, как обычное дружественное поведение. Никто другой – даже внутри команды – так не делал. Он все списывал на то, что Шкипер предпочитает, когда его люди самостоятельны, и поэтому не спешит принимать в них участие, а Прапора зачастую самого надо «пасти». А Рико был рядом. Всегда был рядом, какого, спрашивается, бинома Ньютона, какого же квадратного факториала Ковальски страдал непонятно почему?.. Считал высокомерно, что он тут — самая светлая голова, и вместе с этим не сумел два и два сложить... Искал то, что у него все время было под боком. Искал того, на кого сможет положиться, с кем будет тепло и надежно, а потом грыз себя, потому что там, где ему было тепло, надежно не было: Дорис не имела никакого желания сближаться с ним. И он считал виноватыми всех вокруг: Дорис, потому что не ценит его, Шкипера, потому что не понимает его, всех прочих, потому что ничего не делают с этим... Почему они, собственно, должны были бы делать что-то, он вряд ли теперь мог бы ответить. А ведь он сам на дух не выносил пациентов, требовавших от него, вопреки его квалификации, вылечить их, причем вот сейчас же, немедленно…
Он ковырялся в своих великих проектах, ни один не завершив до конца, писал какие-то статьи и заметки, так и не сведя их во что-то удобоваримое и толковое, и считал — в точности, как Блоухол — что ему тут не место, что его предназначение в другом… Интересно, кто только выдумал эту глупость, с предназначением. Хотел бы Ковальски на него посмотреть… Впрочем, вероятно, каждый выдумывает для себя это самостоятельно. И по разным причинам.
И кто бы знал, что ответы на все его вопросы подскажет ему Рико…
Да, по-хорошему, он сам во всем и виноват. Если бы Рико был девушкой — мысль, бесспорно, дикая, но допустим, если бы — он наверняка не проявил бы таких чудес скудоумия. То, что другой человек с ним рядом и поддерживает его, должно было навести на вполне определенные мысли. И будь Рико девушкой, Ковальски — даже со своим убогим чутьем — наверняка бы вычленил в поведении другого человека правильные нотки. Но Рико не был. Рико был Рико, и ученый, всегда так гордившийся своим разумом, не смог решить эту простейшую задачу…
И хорошо, что все наконец-то стало на свои места. Хорошо, что все случилось, как случилось. Надо на будущее запомнить, что иногда все совсем не таково, каким ему представляется, и что его гениальные идеи порою – ничто, в сравнении с соображениями Рико…
В полусне-полуяви он вдруг вспомнил совсем другое время и место. Хотя нет, время – время было тоже самое. Сочельник, канун, а может и само Рождество.
Полярная ночь. Небо на другом конце вселенной, всех оттенков черно-синего, индиго и изумруда – и белые звезды совсем не точки, а каждая обладает своим характером. Небо накрывает их непрозрачным куполом муранского стекла, и повсюду под ним лежит снег. Он недавно выпал, он гладкий и белоснежный, на нем пока нет следов – кроме их собственных. Они пришли проверить ловушку, но ее засыпало, а его карта тут бессильна. Он понимает, что идти с километр, и ориентир, если напрячься, может и отыщется, но осознает при этом, что все равно поиски самой цели бессмысленны. Но досады нет, как нет и иного скверного чувства. Он дышит холодным, таким же синеватым, как небо по краям, воздухом, а Рико хватает его за плечо и рукой в перчатке указывает наверх. А он ничего не отвечает, молча кивая.
Потом еще картина – он смотрит на небо, лежа на снегу, смотрит на звезды, и Рико лежит рядом, дышит открытым ртом. Ему хочется кричать от счастья, но он молчит, понимая, что крик нарушит эту красоту. Мягкий снег смыкается вокруг них. Совсем не холодно – или они просто привыкли уже не обращать на холод внимания. Ночное звездное небо над ними поглощает весь мир и снег, и их самих, забирается через глаза в самую суть, зажигает звезды где-то внутри головы…
Из воспоминаний его вывело прикосновение напарника: Рико беспокоило, что Ковальски так тих и задумчив, будто бы снова закрыт внутри самого себя, сам себе – и узник и клетка. Подрывник не нуждался в сторонних подсказках, чтобы понимать происходящие с другими людьми – а особенно с его близкими – вещи. Положил тяжелую руку на плечо лейтенанта, отчасти сжимая, отчасти поглаживая, соскользнул ниже, останавливаясь на уже хорошо знакомом облюбованном месте напротив сердца.
