Ковальски, кажется, совершенно не удивился вопросу. Марлин наблюдала, как он заваривает кофе – осуществляя всю последовательность действий размеренно и в давно установленном порядке. Невозмутимый, как индейский шаман, совершающий ритуал, полностью погруженный в запах кофе, как в вещие сны, он так и глядел на мир из-под полуопущенных век. Внезапное появление на кухне Марлин и ее вопрос не заставили лейтенанта допустить паузы в этом повседневном неоднократном ритуале. Ей бросилось в глаза, какие полупрозрачные у него стали веки и пальцы, и кожа на запястьях. Как будто она взяла воспоминание о том Ковальски, которого встретила несколько дней назад в аэропорту, положила между плотных страниц дневника и засушила, а сейчас открыла поглядеть, как он там. Была ли тому причиной Дорис? Было ли причиной то, что он с ней под одной крышей и все равно дальше, чем на другом полюсе? Была ли это мысль, что он не нужен Дорис так, как нужна ему она? Было ли это желание отдавать свое чувство другому человеку, которое, оставаясь внутри носителя, убивало его, словно яд? Вино, превращающееся в уксус? Было ли это ее собственным домыслом, навеянным тем, что все девушки чувствительны к историям о любви, и тем паче – любви неразделенной? Было ли это из-за Евы?
- Кто такая Ева? – напомнила о себе Марлин, потому что не любила, когда между вопросом и ответом скапливалось много тишины.
-Это, – ответил, наконец, он, когда залил кипяток, – человек, который спас мне жизнь.
-Ты даже не спросишь, почему я пришла интересоваться?
-Мне кажется, это очевидно, – Ковальски все же бросил на нее мимолетный взгляд, словно желая убедиться: его действительно спросили, ему не привиделась Марлин в дымке кофейного пара. – Вы мимолетно виделись, думаю, тебе любопытно, и ты достраиваешь картину, спрашивая о тех фактах, которых у тебя нет. Я впрочем, не уверен, что ты примешь мои слова на веру.
-Не то чтобы я никогда не ловила тебя на вранье, но вообще это не твой стиль, – осторожно заметила Марлин.
-Я подразумеваю, что пояснение, выглядящее необычно, может не быть принято, как исчерпывающее.
-Ты не мог бы говорить понятно? – вздохнула она. – Я понимаю, что ты ученый и все такое, но серьезно. Пикируйся с Блоухолом, я простой смертный.
-Ты пришла выяснить, не обманываю ли я Дорис, – спокойно растолковал ей лейтенант. – Все знают, что я проявляю к ней интерес, и тут внезапно на сцене появляется Ева и сбивает тебе все ориентиры.
Марлин не ответила. Когда она просила выражаться понятнее, стоило так же попросить говорить тактично. У Ковальски с этим всегда были проблемы.
-Ты можешь либо принять мои слова на веру, либо не принять, потому что я не стану ничего ни доказывать, ни опровергать.
-Я еще ни в чем тебя не обвиняю. Но ты – не тот человек, который запросто дружит с девушками, ты вообще не тот человек, который запросто дружит с кем угодно. На моей памяти никто и никогда не вел себя с тобой так, как она. Так что у меня закономерный вопрос. Потому что я не понимаю, что происходит.
- Ева такой же аналитик в команде, как я в своей, – Ковальски примерился и пристроил чашку прямо в форточке, поставив ее так, чтобы она остывала на холодном потоке воздуха, просачивавшегося из щели. Окна на кухне были старые, еще деревянные – тетушка не жаловала новомодные стеклопакеты и не доверяла им. – Нам интересно вместе. Есть, что обсудить.
-Этого как-то недостаточно, чтобы оправдать ваше… То есть, я хочу сказать – для двух соавторов научного проекта вы чересчур…
Ковальски обернулся к ней лицом. Марлин вдруг заметила, какими светлыми кажутся его глаза – такие же прозрачные, как льдинки, что каждое утро намерзали на карнизах дома. Это внезапно напугало ее. Такой поздний вечер – считай, уже ночь – и никого нет рядом, они тут одни… Ей прежде не приходило в голову бояться этого человека. Да и никого из их команды – даже неуправляемого, не совсем адекватного Рико, который хоть и бывал с ней бесцеремонным, но никогда ничем не обидел. Марлин не могла бы вспомнить хоть один случай, когда на нее бы давили, пугали ее, подавляли. В расчет не брали – вот это бывало. Их командир как-то скопом считал все цивильное население мягкотелыми тюхтями, о которых нужно побеспокоиться, но которых совершенно не обязательно слушать. Она никогда не думала о своих соседях, как о тех, кого стоит опасаться. Но сейчас, глядя в лишенное какого бы то ни было выражения лицо, в холодные серо-голубые глаза, в эту странную пустоту, ей стало не по себе.
Она ждала, что ей скажут, и очень хотела, чтобы слова, наконец, зазвучали и разбили этот невидимый лед страха. Слова бы оживили эту картину. Пусть бы это были резкие слова, слова о том, что она лезет не в свое дело и слишком много на себя берет – но это были бы живые, человеческие чувства, облеченные в понятные сигналы голосом. Это было бы хоть что-то.
-Эй, – несмело позвала она. – Не молчи, я начинаю тебя бояться.
-Марлин, – отстраненно произнес он, – ты знаешь, кто такие каперы?
