Аникин не ответил. Ночная вылазка снова яркими вспышками высветилась у него перед глазами, заслонив серую картинку предвечерних сумерек. Им этой ночью чертовски повезло…
— Э, Яким, если ты таким макаром будешь у фашиста души забирать, так к концу войны бессмертным станешь, — рассудил Талатёнков.
— А ты, Телок, мои души трофейные не считай. О своей душонке пекись, — вмиг зло ощетинился Яким.
— Эх, парни! — со знанием дела выдохнул Жила. — Одно знаю: на зоне ты или на фронте, а вся твоя душонка — в тушенке.
— А ты не торопись, Жила, живот набивать… — отозвался Карпенко. — Мы сейчас в бой полезем. А туда с полным брюхом идти нежелательно.
— Это почему? — спросил Мадан, отлеживаясь без сил на мокрой земле.
— А потому что, не дай бог, пуля в кишки к тебе залетит. Если в брюхе ничего, окромя душонки, не будет, у тебя будут шансы, вот как у Якима, выкарабкаться. А если в брюхе вместо душонки будет тушенка, дело плохо. Считай, что ты не жилец. Понял, Жильцов.
— А ты меня на
Раскурив одну самокрутку в две затяжки на шестерых, группа поднялась на ноги. Вперед выдвинулись Аникин и Карпенко. Они крадучись поднялись на холм и залегли. Село начиналось сразу, метрах в тридцати, за оврагом, заросшим крапивой и лебедой. Хаты стояли как-то вразброс, повернувшись к ним тыльной стороной, и этой россыпью, по пологому, волнообразному склону уходили вниз и влево. Немцев отсюда было не видно.
— Разведать надо, командир… — со знанием дела заметил Карпенко.
Андрей молча вслушивался и всматривался в то, что происходило в селе. Вдруг издалека, с противоположной окраины, донесся рокот танкового двигателя. Бойцы переглянулись, не сговариваясь.
— Похоже, что Агнешка правду говорила про немцев-то… — шепотом сказал Аникин. — Им эта часть села неинтересна. С этой стороны болото, они думают, им отсель ничего не угрожает. Но все равно ты прав, Николай… Разведка тут просится. «Языка» бы нам раздобыть, чтобы наобум не соваться…
— Разрешите, товарищ командир… — с жаром, так же шепотом отозвался Карпенко. — Я приведу вам «языка».
— Подожди, одному тебе нельзя идти. С Жильцовым пойдешь… — сказал Андрей.
— Да хоть с чертом… — не унимался Карпенко. — И это… еще одно…
Он вдруг умолк и отвернулся.
— Это… не хотел я… обидеть ее… Не хотел…
— Ладно, Николай, — ответил Аникин. — На войне думай о бое, а не о бабах. О бабах после победы подумаешь…
— Эх, командир, один раз живем… — вдруг весело отозвался Карпенко. — Есть провести разведку и взять «языка». Это мы — на раз, это мы — мигом…
Жильцов уползал вслед за Карпенко хмурый, всем своим видом показывая, что в разведку соваться у него нет никакой охоты.
— Да-а, Жила явно не горел желанием на фрица лезть… — прокомментировал Телок, дождавшись, когда оба разведчика скроются в зарослях оврага.
— Молчи лучше, вояка… — заметил Яким. — Что-то не наблюдалось, чтобы ты сильно рвался на его место.
Он, подползая к краю возвышенности на здоровом боку, как и остальные, провожал взглядом ушедших.
— Если бы, Талатёнков, на войне все делалось с учетом жгучего желания каждого бойца, фрицы бы уже за Уралом были… — произнес Аникин. — И нашим пришлось с горкой нахлебаться лиха, пройти через сорок первый и сорок второй годы, через Ржев и Сталинград, чтобы понять простую вещь: бить фашиста можно лишь умеючи. А умение на фронте — это дисциплина, меткость и злость. Понял, Телок? Не зря в сорок втором Верховный приказ «Ни шагу назад!» издал. Потому как отступали гуртом, и не было в войсках ни меткости, ни злости, ни дисциплины. Ну, за исключением… А исключения, как известно, подтверждают правила.
— А я что, я не против… — растерянно пробормотал Талатёнков.
— Он
— Ладно, это еще посмотреть надо, у кого меткости не хватает… — с обидой отозвался Талатёнков.
— Ага, на язык-то ты меток, — развлекался Яким. — А вот как фашиста валить…
— Да ты знаешь, сколько фрицев я в лесу укокошил, — вспылил Телок. — Тоже мне, меткач нашелся. Сам вон лежишь, как мишень фашистская. Еще таскай тебя… Иди ты: баба его из-под огня спасает и из-под юбки лечит.
Рука Якима метнулась в сторону Талатёнкова. Аникин успел резким ударом толкнуть того так, что Телок кубарем скатился вниз. Зажатый в руке Якимова нож с силой воткнулся в мокрый грунт на том самом месте, где секунду назад сидел Телок
Аникин пальцами перехватил кисть Якима и сжал. Рука Якима показалась продолжением железной рукоятки ножа, но Андрей сдавил еще сильнее, и пальцы Якима поневоле сами собой разжались.
— Ну, вы… — зло зашептал Аникин. — Силенок, смотрю, много скопилось. На разборки между собой тратитесь. Вы лучше вон… для немчуры и «галичины» приберегите.
Андрей кивнул в сторону села. Потом он отпустил Якима.
— А нож до поры у меня побудет…
— Верни, начальник… — угрюмо произнес Яким.
