Она еще не успела снять ее через голову, а он с жадностью набросился на ее упругие, выпуклые груди. Он ловил губами соски, и она от этого задрожала, как осиновый лист, и стон сладострастия вырвался из самой глубины ее горячего впалого живота. Руки Андрея на ощупь воссоздали всю ее, с тонкими руками и шей, с осиной талией, с крутыми, женственными бедрами и грудью — манящими, сопротивлявшимися голоду со всей неистовой силой юности.
А потом они забыли о войне, обо всем окружающем мире. Теперь уже она рычала и стонала, царапала его спину, до синяков хватала за его руки, словно в отчаянии использовала последнее средство не сорваться в пропасть. Она билась в его объятиях, как будто с каждым его движением ее все невыносимее истязала нестерпимая мука. Она удивительным образом терпела и шептала, и выкрикивала: «Ще, ще… о, Божа матир…» — и, как будто в горячечном бреду, бормотала какие-то бессвязные, непонятые для Андрея слова…
Потом они лежали, словно остывая после того, как выскочили из раскаленной печи, и девушка вся прижималась к нему, словно пыталась стать с ним одним целым. Она гладила его по груди и продолжала говорить что-то, чего Андрей не понимал.
— Ты мий лыцар… Ты найсильнийшый лыцарь… Ты мий[14]… — бормотала она.
— Как тебя зовут? — спросил Андрей.
— Хрыстына… Але мати и уси кличуть мене Хрыстя.
— Хрыстя?..
— Так, так..
Андрей несколько раз повторил ее имя, словно делая в своей памяти зарубки. Он произносил ее имя, а ее рука становилась все настойчивее. Андрей почувствовал, что огонь, который, казалось, удалось погасить, вспыхивает с новой силой.
— Колы вас декилька видразу, це недобре, — говорила она, будто делилась с ним самым сокровенным. — Це дуже погано[15]…
— О чем ты? — спрашивал Андрей. — Я не понимаю…
— А колы одын, и такый лыцар… Це дуже солодко… — шептала Христя.
— Что ты шепчешь? — повторял Аникин. Но на самом деле его не очень интересовало, что она говорит. Ее голос звучал для него, как баюкающие звуки из какого-то другого мира, где нет ни стрельбы, ни взрывов. Там есть мир и тишина.
— Ты мий лыцар… — шептала Христя, и ее губы прокладывали себе тропинку все ниже и ниже, пока Андрей не ощутил, как сладчайшая судорога заставила все его тело вытянуться в струну и задрожать.
Она все повторяла про «лыцара», и голос ее становился все глубже и темнее. А потом девушка медленно уселась на него, и Андрею показалось, что он не выдержит этой неспешности, как мучительной пытки, и сейчас разорвет ее в клочья. Но Христя обвила его ногами и начала двигаться, как будто исполняла тайный магический танец, и от ее движений становилось горячо-горячо, и сама она колебалась и дрожала, как пламя огня, и Андрею все сильней и сильней хотелось сгореть в этом пламени без остатка…
— Товарищ командир! Товарищ командир!
Аникина словно кто-то тянул за волосы из глубокого, вязкого омута и все никак не мог вытянуть. Сон цепкими щупальцами удерживал его.
— Товарищ командир, проснитесь! Всех к майору собирают…
Голос Талатёнкова пробился сквозь неясную скорлупу и вдруг стал четким и понятным.
Андрей резко подскочил, будто его в спину толкнула пружина.
— А, это ты, Телок. А где?.. — пробормотал он, беспомощно озираясь спросонья.
— Так это… Карпенко в штабе… — спешно докладывал Талатёнков. — И вам, товарищ лейтенант, велено явиться на совещание. Как можно быстрее… Майор лично требует. Это мне Карпенко передал. «Пулей, — говорит, — лети к командиру, его все ищут… Пусть, — говорит, — срочно явится к Шибановскому. Говорит, роту планирую срочно перебросить на передний край».
— А-а… — морщась, только и нашелся, что сказать Андрей. Голова раскалывалась.
— А ну, посвети мне… Вот черт… — Аникин в спешке начал натягивать на себя обмундирование, внимательно оглядываясь по сторонам. Никакой девушки и в помине не наблюдалось. Неужто эта ночная Христя ему во сне привиделась? А чего он тогда наяву в чем мать родила валялся? Ну, дела… Чистая русалка, только не из воды, а из сена явилась.
— Слушай, Телок, раздобудь-ка мне ковш водицы… А то я щас помру от засухи.
— Так это, товарищ командир… кадка на дворе стоит, впритык к сараю… — с готовностью доложил Талатёнков, помогая собрать Аникину раскиданные вещи.
— Хорошо… — пробормотал Аникин.
Наспех одевшись, он выскочил на улицу. Сырой холодный воздух провентилировал легкие, слегка привел мысли в порядок. Талатёнков услужливо показал ему кадку. Андрей с наскока окунул голову в воду и держал с полминуты, пока воздуха стало не хватать. Тогда он с шумом вытащил ее наружу и погрузил снова. Теперь он жадно пил, даже не озаботившись вопросом, дождевая это вода или колодезная. Она заливала пожар, которым горело все аникинское нутро.
Теперь, когда Андрею полегчало, он осознал, что гул, который он поначалу принял за нестерпимый похмельный шум в голове, лично к нему никакого отношения не имеет. Этот гул, мерный, не сравнимый ни с чем по мощности, заполнял все пространство, от земли до неба. Сотни, может быть, тысячи моторов, складываясь в одно целое, создавали его величественное, органное звучание.
