— И не стыдно тебе было брать? Может быть, они ему самому нужны.
— Он же приказал мне. И он так посмотрел.
— Как посмотрел?
— Жалко ему нас было, вот как! — отчеканил Димка и зашагал впереди меня с видом удачливого человека.
Районный прокурор, выслушав мою жалобу на домуправа Юсупова, возмутился вместе со мной, но по его усталому лицу было видно, что он уже привык вот так возмущаться. Он ответил, что свяжется с районным отделением милиции и потребует, чтобы немедленно приняли меры.
— Прописана Дрюкова в вашей квартире или нет? — спросил прокурор.
— Какое это имеет значение?
— Очень большое.
Вечером на мой вопрос о прописке Дрюковой лишь рассмеялись.
— Впрочем, это не имеет никакого значения, — сказал я. — Убирайтесь по-хорошему.
— А мы еще посмотрим, кто отсюда уберется, — ответила она.
— Как тебе не стыдно, Варвара, живешь в чужой комнате, — взывала к ее совести Настя и пристращала: — Ох, Варька, отольются тебе наши слезы!
Насчет слез Настенька преувеличивала. Ни она, ни я не плакали. Я ничуть не сомневалась, что справедливость восторжествует, не может быть того, чтобы не восторжествовала!
Утро воскресенья поставило нашу семью — Настю, Димку и меня перед фактом, что все съедено и истрачено. Ни крошки хлеба, ни одного рубля нет в нашей проходной комнате. Хлебную карточку мне еще не дали.
— Но ведь у нас есть талоны! — вспомнил Димка. — Тетя Настя, а где у вас в Москве солдаты получают питание по талонам?
— На вокзале, наверное, сынок.
И мы с Димкой, взяв большой Алешин портфель, поехали трамваем на Казанский вокзал.
Вход в столовую был в том же коридоре, что и задняя дверь в ресторан. Я топталась у вешалки, на которой среди многих офицерских шинелей висела маленькая шинель с ефрейторскими погонами. Офицеры поглядывали на меня с интересом. Один, войдя с улицы и раздеваясь, предложил:
— Желаете, девушка, пообедать? Ну, пошли.
Я покраснела и отвернулась, а когда вышел с полным портфелем Димка, зашипела на него:
— Что же ты так долго?
— Я поел. Официантка велела: «Садись, парень, поешь, пропадает у тебя восемь порций горячего. Захватил бы из дому кастрюлю или бидончик». Я и сел. Вкусная была каша с мясом! — похвалил Димка еду и виновато признался: — Валя, там возле двери в коридоре стоял мальчишка беспризорный, смотрел, такой голодный-голодный. Я ему отдал одну пайку хлеба. Ничего?
— Ничего, Дима, ничего.
Понедельник начинался радостно. Мы начищали до настоящего штабного блеска сапоги и строили радужные планы. Суворовец Тарбагатаев будет навещать меня по воскресеньям, если, разумеется, заслужит увольнительную, и мы тогда отправимся гулять, или пойдем в цирк, или в кино на дневной сеанс в «Экран жизни». А оттуда пошагаем на площадь Маяковского в гости к Любе и Ирочке.
Работник военкомата майор Борзов приложил на последнюю страничку моей красноармейской книжки большую прямоугольную печать «Принятию на военный учет не подлежит» и расписался. Потом поднялся из-за стола и вручил мне правительственную награду — квадратную коробочку с медалью «За победу над Германией».
— Вторую вашу медаль, «За победу над Японией», мы вам, товарищ Лебеденко, вручим позже. Пригласим вас повесткой. Нет пока у нас медалей за Японию, получим, наверное, после Нового года.
Софья Леонтьевна в фетровых ботиках па высоких каблуках едва поспевала за нами, пряча руки в черненькую муфту. К дому на Кропоткинской улице мы с Димкой шли быстро и смело. Часовой внутри подъезда пропустил нас беспрепятственно. Все трое мы разделись в прихожей с зеркалом и вешалкой и прошли в светлый, большой кабинет. Комнаты, через которые мы шли, были пустые и просторные. Строгий полковник сидел за массивным письменным столом лицом к двери, а двое других офицеров, тоже строгие, хотя и гораздо моложе, стояли.
Уверенная, что Димку примут, я ждала приветливых слов и улыбок, но появление маленького ефрейтора никого не умилило. Широкое лицо полковника, наоборот, выразило неодобрение. Стоявший за креслом начальника светловолосый стройный майор иронически скривил губы, когда полковник прочитал вслух направление в суворовское училище, подписанное командиром стрелкового батальона майором Захаровым.
У самого Димки спросили лишь, сколько ему лет и умеет ли читать и писать. Вопросы задавали мне: откуда я привезла мальчика, кто мне это поручил, и почему я решила, что мой мальчик подходит для суворовского училища.
— Как почему? — удивилась я наивности военных людей. — Да потому что у него отец погиб на фронте! Мать умерла! У него нет родных, он круглый сирота! И он сам принимал участие в боях. Он хочет стать офицером.
Софья Леонтьевна, поняв, что нужно подкрепление, достала из муфточки и подала полковнику бумагу:
— Вот пожалуйста, я председатель женсовета, а это ходатайство от нашего райвоенкомата, — сказала она с пленительной улыбкой, совсем не свойственной ее лицу.
— Какое отношение имеет ваш военкомат к этому мальчику? Разве его отец состоял на учете в вашем районе?
— Нет, но мальчик живет сейчас у этой девушки, а она по месту жительства снималась с учета в нашем военкомате.
