Наша верная спутница попрощалась и ушла, а я погналась по Столешникову переулку за упрямым мальчишкой, так неразумно вверенным судьбой слабым женским рукам. Он исчез, растворился в снегопаде, я была в ужасе, что больше не найду его. Что я напишу Захарову? Что я скажу в военкомате? Жуткие видения — Димка под колесами грузовика, Димка замерзающий в сугробе — преследовали меня, пока я пересекла Петровку, прошла Петровские линии и вбежала в дом с большой вывеской «Ноты». Военкомат помещался на первом этаже под нотным магазином.
— А, девушка, это вы? — приветливо сказал дежурный офицер, разгуливающий в пустых, пахнущих папиросным дымом комнатах. — Вы ищете своего мальчика? Он был здесь только что. Я спросил, почему он один, без вас, а он не ответил и убежал.
На мои четыре звонка дверь открыл Димка, улыбаясь как ни в чем не бывало.
— Здорово вы побегали за мной? — торжествовал он. — Испугались, что я пропал?
Он мстил мне, наказывал меня в отместку за разрушенные мечты, потому что я была самой досягаемой для его мести и самой виноватой перед ним.
Отводить Димку в детприемник я не спешила. Люба обещала попросить одну знакомую, имеющую связи в гороно, но эта знакомая легла на операцию и неизвестно когда она выйдет из больницы.
Между тем я настойчиво, не поднимая скандала, напоминала Дрюковой, что пора освободить комнату. Напоминания мои ее не трогали. Она невозмутимо отвечала, что и не собирается отсюда никуда уходить.
— Ты нарочно приволокла с собой мальчишку, чтобы отнять у меня комнату, — заявила она утром того тягостного дня.
— Как же нарочно? — возмутилась Настя. — Я и не писала Вале про тебя! Она ни сном ни духом не знала, что ты захватила нашу жилплощадь.
Димка по-взрослому вздыхал и молчал, вышагивая от стола к двери, а потом, когда Дрюкова ушла, а Настенька сидела пригорюнившись, он решил:
— Ведите меня сегодня в детприемник. Пусть эта вредная тетка не говорит, что вы нарочно привезли меня в Москву.
Настя обняла его и сказала, что он хороший мальчик, а хорошим людям везде хорошо жить. Мне же показалось обидным, что она легко расстается с Димкой.
— Эх, Настя, Настя! Я-то думала, что ты просить станешь, чтобы я его не отводила.
— А чего ему делать с нами-то, бабами? Что мы ему за компания? Правда, Дима?
Он нагнул голову и густо покраснел.
Собирались мы с ним целый день, укладывая и перекладывая скудные его пожитки в чемоданчике, и вышли из дому, когда уже стемнело. Ехали на трамвае долго, с пересадкой. Детприемник находился во дворе монастыря, в приземистом доме с решетками на окнах. Входили мы во двор через калитку в толстой монастырской стене.
Девушка в солдатской шапке и солдатском ватнике, чем-то похожая на Зинаиду из иркутского санпропускника, сидела за столом в низкой, мрачной, темноватой комнате с одной слабенькой лампочкой под сводчатым потолком, который, как видно, очень давно не белили. Больше никого в помещении не было. Дежурная взяла направление и стала записывать в толстую конторскую книгу. Димка стоял с ней рядом, смотрел, как она пишет, отвечал на ее вопросы подробно и охотно, а я уже будто перестала для него существовать.
— Ишь ты, воевал, значит? Ишь ты! — приговаривала девушка, а он, оживившись, рассказывал с увлечением:
— Я покажу вам сейчас фотографии!
— Ишь ты!
Дверь с шумом и треском распахнулась, ватага беспризорников от девяти до пятнадцати лет, оборванных, грязных, вороватых даже на первый взгляд, ввалилась в сопровождении милиционера. Он вел их через комнату к следующей двери, а они, громко шлепая опорками, медлили, крича и хохоча:
— Гля, пацаны, ефрейтор! Хо-хо!
— У-ух, сапожки! У-ух, шинелечка… Ого!
— А ну не задерживайтесь, шантрапа! Топайте прямо в баню! — прикрикнула на них дежурная и с сожалением взглянула на меня.
Наверное, на моем лице очень уж ясно отразился страх, охвативший мою душу, когда я увидела оборванцев. Чистенький, хорошенький Димка будет с этой минуты находиться вместе с ними!
— Вот это я, а это мой командир майор Захаров, а это начальник штаба.
— До свидания, Дима, — виновато произнесла я.
— До свидания, до свидания, — ответил он, не отрываясь от фотографий, и продолжал разговаривать с дежурной: — А вот это мы с командиром вдвоем, мы всегда были с ним вместе.
— Что же ты, Дима? — заметила ему девушка. — Нехорошо так-то. Попрощайся как следует.
Я нагнулась и поцеловала Димку в щеку. Он порывисто повернулся ко мне и на миг уткнулся лбом в мои ладони. Я быстро вышла, боясь показать ему слезы, а за монастырской стеной в сквере возле трамвайной остановки села на лавочку и заплакала.
Трамвай пришел не скоро, я и не хотела, чтобы он скоро приходил, я казнила себя и обвиняла. Но ведь есть еще время, можно взять Димку обратно! И мысленно я вбегала в полутемную комнату к дежурной и просила: «Верните мне моего мальчика!»
Но тут же вспоминались веские доводы здравомыслящих людей: а на что жить? И слова Софьи Леонтьевны: «Вам, Валя, поиграть в маму хочется, а воспитание человека не игра, это огромная ответственность. Так и чужую жизнь загубить можно».
