Нас тоже будут сносить, но не раньше чем через два года. Я, наверное, не доживу. Сердце плохое и давление повышенное, поэтому тороплюсь сообщить вам, так как я обещал. Хотелось бы и от вас получить весточку, как поживаете, при вас ли жена и детки…» — писал Игнат Фомич, тот евпаторийский старичок в пионерской панамочке, у которого давным-давно ночевал Виктор Курносов в ту незабываемую и невероятную — похожую на сон — поездку в Крым…
Вспоминая, Виктор Николаевич себе не верил. Полно, неужели было? Нет, не было ничего! Уверял себя: не было, не было! Невозможно, чтобы было. Не ездил он в Евпаторию, на кой черт ему сдалась Евпатория! Все приснилось, пригрезилось, и та бессильная ярость ночью в поезде, и желтое от удивления, осуждающее око луны.
Заставлял себя не верить — и помогало, жилось легче. Легче было не замечать сходства Андрюши с отцом. Но ведь Нина-то видела — значит, помнила постоянно. И как хотелось ей, наверное, сказать вслух кому-нибудь, что сын ее очень похож на отца. Да! Все было. Все! А теперь есть письмо. Хочешь — читай, не хочешь — выброси. Но оно есть.
«…Шура наш много лет болеет параличом ног. Свалился он вскорости, вернувшись из госпиталя из Москвы. Там ему сделали операцию на ноге, потому что рана не затягивалась с самой войны. А малюсенький осколочек в позвоночнике доктора побоялись трогать, говорили, что это опасно, велели, Шуре подождать с месяц и находиться в госпитале под их наблюдением. Однако он не послушался и самовольно уехал домой. И тут же следом за ним приехала из Москвы вы знаете кто. Жила она у Шуры три недели, были они счастливые оба и веселые, и вдруг она умчалась очень расстроенная. Она уехала, а на другой день утром он вышел на веранду, упал и встать уже сам не смог. Положили его в больницу, находился он там полгода, потом в санаторий отвезли. Возили, возили еще три года но разным институтам и профессорам, и операции делали, и лечили всякими новыми средствами, и кое-что помогло: начал Шура понемногу вставать. А то сначала, как паралич случился, лежал он, не ощущая ног. Последние же шесть лет он передвигается на костылях, но только по комнате. Надеемся на лучшее. Шура переписывается со своим знакомым профессором, и тот в скором времени вызовет его к себе в госпиталь на операцию.
При чем же тут, скажете, я? А как только обнаружились наши родственные отношения с Дарьей Даниловной, стал я их навещать. Езжу автобусом к ним в поселок, здесь недалеко. Шура мне рад, когда я приезжаю, а я его как родного сына полюбил. Прошу вас, Виктор Николаевич, если держите вы зло на Шуру, то я становлюсь на колени перед вами и умоляю его простить. Человек я старый, темный, малообразованный, вот и думаю, что несчастья с людьми случаются за их непрощенные грехи. А если грех прощен, то и несчастье минует. Я хочу, чтобы Шура выздоровел совсем и женился, а не остался одиноким, как я.
Александра Лагина в нашем городе знают и уважают. В местной газете печатают часто его рассказы и статьи. Я все газеты эти собираю и храню. Я горжусь Шурой и по возможности стараюсь ему помогать, выполняю его поручения. Он просит привозить ему литературу из городской библиотеки. Заведующая Наталья Владимировна доверяет мне без записи самые свежие журналы и передает через меня каждый раз привет Александру Михайловичу. Женщина она приятная, серьезная, одинокая, но не из тех, что рады кинуться абы на кого. Сердце у нее ангельское, идти за нашего Шуру замуж — это же в няньки идти. А Наталья Владимировна пошла бы. Но я понимаю, что этого не желает он. Разговора с ним определенного с моей стороны не было, хотя я неоднократно намекал, а получалось безрезультатно. За приветы Натальи Владимировны он благодарит, а вот обратно их не шлет. Не в том дело, что он не хочет своей инвалидностью связать женщину по рукам и ногам, а в том, что он до сих пор крепко помнит вы знаете кого. Даже ждет ее. Дарья Даниловна, прибирая Шурину комнату, нашла завернутые в бумагу и завязанные веревочкой ношеные дамские шлепанцы примерно тридцать пятого размера. Она заявила Шуре, что пора бы, мол, эту обувь выбросить, а он строго ответил: «Пусть лежат».
Дорогой Виктор Николаевич! Снова падаю вам в ножки и прошу. Хорошо бы нашему, Шуре получить от вас каким-либо образом подтверждение вашей счастливой семейной жизни с вашей супругой и детками. Подробный его адрес я прилагаю. Напишите ему вроде как поздравление от старого знакомого с Днем Победы и похвалитесь, что в вашей семье все крепко и надежно…»
Солнце давно скатилось по крыше на ту сторону в чужой двор. Прямоугольник окна побледнел. Новые соседи, которые въехали в комнату Савельевых, вернулись с работы, и по коридору из их раскрытой двери загромыхала музыка телепередачи, и бегом туда-сюда зашлепали беспокойные Аврорины шаги, а голос ее надрывным криком призывал к порядку. Но горластая и нахальная молодайка перекричала Аврору, и та сбежала к себе. Сдалась.
