В таких местах даже жара вдруг утрачивает своё изнуряющее свойство и становится частью чего-то радостно-летнего, умиротворяющего. А там уж и гром начинает вдали погромыхивать... ну, значит идёт скорое избавление!
Есть какая-то связь дождя и святости. Какая -- не знаю, но точно есть! Приезжаешь в благодатное место и получаешь окропление с небес. Места, где купола густы, как капли, не умеют долго оставаться сухими. Именно в них чувствуешь лето сполна: "
Ивы в низинных лугах вокруг монастыря клубились, как тучи, и, видимо, притягивали тучи с высоты. Да и речка соскучилась по своим же вознёсшимся каплям -- как мы скучаем по когда-то поднявшимся от нас родным душам. Таинство дождя просто обязано было состояться -- непременно, как конечное воссоединение миров:
"И будет Бог всё во всём".
"Хвалите Его, небеса небес и вода, яже превыше небес".
Пейзаж вдруг изменился на глазах: краски стали сочно-контрастными. Монастырь -- светлый, как паникадило с многочисленными свечками куполов, а небо тёмное -- такое нереальное, будто импрессионисты решили написать картину и выбрали для неё самый фантастический, иссиня-мерцающий фон...
Меня как раз пригласили на трапезу, и тут-то за окнами хлынул могучий, захлёбывающийся июльский ливень -- аж крыши над всеми зданиями загрохотали!
Гостиничник о. Моисей угощал меня и попутно рассказывал. О монастыре, об удивительных случаях из жизни, о вечном, но ненавязчиво действующем промысле в судьбах людей. Во все времена, пока стоит Церковь, самой благодатной кончиной считается смерть на Пасху. За короткое время после возрождения монастыря уже 5 человек братии в разные годы отошли к Богу в Светлую седмицу. Особенно удивительна судьба иерея Александра, жившего на одном из подворий. В пасхальную ночь он отслужил заутреню, присел отдохнуть в алтаре и умер так тихо, что все сослужащие думали -- задремал батюшка. На Пасху, за богослужением в алтаре!.. повернётся ли язык такую радость назвать неподходящим словом "смерть"?
Самому же о. Моисею, когда он ещё жил в миру, старушка-мать через несколько дней после смерти явилась воочию во время его молитвы на каком-то ослепительном, неземной красоты лугу: квартира "раздвинулась", время и пространство перестали существовать... Ещё неделю потом в доме чувствовалось необыкновенное благоухание, которому удивлялись все приходящие.
Другая знакомая старушка, тоже глубоко воцерковлённый человек, заранее была извещена о своей смерти. Помылась, оделась во всё чистое, написала записку: я, мол, умерла тогда-то и тогда-то, мыть и переодевать меня не надо, -- и легла. Много дней спустя родственники (навещали её, увы, редко) зашли и застали как бы уснувшую старушку: ни малейших признаков тления или запаха!
Почему-то было удивительно легко и светло от рассказов этого человека. Так светло, как давно уже не бывало. А снаружи всё шумел и шумел дождь...
Простор вокруг монастыря ярко и грозно мерцал, поделённый надвое горизонтальной чертой. Гуашево-синие тучи и акварельно-зелёная трава изливали, казалось, весь мрак и весь свет, какие только возможно в нашем мире излить.
Началась вечерняя служба, и попрощавшись с о. Моисеем, я перебежал под дождём метров двадцать до Никольского собора. Уже в его портале невольно оглянулся на всю эту красоту. Мокрая мостовая монастырского двора стала голубой от Казанского храма и жёлто-золотой от Преображенского. А чтоб увидеть водопад белизны от Никольского собора, следовало бы опять перебежать на другой конец двора, к арке ворот. Всё стало необыкновенно нарядным от отражений. И дышалось так легко, будто сама красота, как озон, освежила воздух.
Я вошёл в собор. Интерьер его производил такое же "богатырское" впечатление, как и внешний вид. Жаль только, древних росписей не сохранилось -- один подреставрированный в наше время XIX век. Увы, в этом регионе, где безраздельно господствовали мастера соседнего Палеха (всего вёрст 30 отсюда), всё древнее автоматически переписывалось. В собор XVII века ворвалась пёстрая живопись ремесленных артелей XIX-го. Но сами очертания четырёхстолпного интерьера сохранили благодатный дух иной эпохи.
Служба шла тихая, чинная, бесстрастная, истинно монастырская... А сзади, за открытой дверью, колыхался отвесный ливень, как тростниковая занавесь. Отделял уголок мира священного от мира обычного.
Что ещё тут мне запомнилось?
Шартомский -- один из очень немногих монастырей, где свечи даются за добровольное пожертвование: кто сколько опустит в ящик. Требы -- тоже за пожертвование. Никакой фиксированной цены! Из всего множества обителей, где я побывал, такая замечательная традиция соблюдается лишь в Троице-Сергиевой лавре, Псково-Печерском монастыре и Воскресенском монастыре Углича.
