— Послушай, Миша, — сказал Лужников вдруг, — пусть Маша некоторое время поживет у нас, жена души в детях не чает, а Машу я люблю, как свою дочь. Пусть она поживет у нас, а там ты новую квартиру получишь, да и съездить с Ларисой в Гагру сможешь, не придется тебе думать, с кем оставить девочку.
— Не знаю… — сказал Михаил, помедлив и с усилили. — Так сразу решить не могу.
— Почему же? Ты ведь не чужим людям доверишь дочь. Разве ты сомневался во мне когда-нибудь?
— Да нет, — сказал Михаил, и его глаза стали вдруг влажными. — Но что же я, по-твоему, плохой отец или дрянь какая-нибудь?
— Я ведь не в твоих или моих интересах предлагаю, — отозвался Лужников спокойно, — но жизнь есть жизнь, и ответственность за судьбу детей есть ответственность.
Они с братом походили друг на друга, только Лужников был кряжистее, носил усы, а выбритое, нервное лицо Михаила всегда отличала артистичность.
— В Москве я пробуду три дня, так что время есть… впрочем, без самой Маши этого, пожалуй, не решишь.
Брат поглядел на него, потом вышел из кухни, привел минуту спустя Машу и оставил их вдвоем. Лужников сидел на табуретке возле плиты.
— Подойди ко мне все-таки, — сказал он мягко и грустно, — все-таки мы с тобой старые друзья.
Девочка подошла ближе, он притянул ее к себе, и она, насупясь, стояла в его коленях.
— Неужели ты забыла меня? — спросил Лужников. — Неужели ты совсем забыла меня?
Девочка вдруг покраснела, надулась, он понял, что она сейчас заплачет, и сделал вид, что ничего не заметил.
— Поедем со мной, Маша, — предложил он беспечно. — Помнишь, ты ведь собиралась поехать со мной? И тетя Аня будет тебе так рада. Мы с ней живем в красивом городе, у нас хорошая квартира, найдется и для тебя комната, и все твои игрушки будут рядом. А потом у нас есть Прохор, это такая умная собака… прямо человек умная. Она приучена спасать людей в горах, если они заблудились или вдруг упала снежная и унесла с собой человека. Иногда мы запрягаем Прохора в саночки, и он возит саночки, так что он будет тебе служить, как лошадка.
Девочка только глубоко вздохнула и спросила не сразу:
— А где вы живете?
— Мы живем в городе Новосибирске, есть такой город… я буду ужасно рад, если ты поедешь со мной.
Он осторожно посадил ее к себе на колени, на этот раз девочка поддалась его ласке, и они сидели вдвоем в пустой кухне. Тонкие волосы щекотали его висок, и, словно освобождаясь наконец от чего-то мешавшего ей, она спросила:
— А какого цвета ваш Прохор?
— Он белый с желтым, как полагается сенбернару, и шерсть у него мягкая, совсем шелковая, а голова большая, как у человека, и он такой добряк, особенно если кого-нибудь полюбит.
Казалось, она только теперь узнавала в нем того дядю Митю, который приезжал к ним, а потом исчезла мать, исчез и он, все стало совсем другим, стал другим и отец, он лишь украдкой целовал ее, когда они оставались одни, и глаза у него при этом были виноватые.
— Вы только не говорите тете Ларисе о Прохоре, а то она скажет — нечего ездить на собаках, — сказала девочка, словно они были уже сообщниками.
— Зачем же я стану говорить ей о Прохоре? Это наша с тобой тайна… но если ты поедешь со мной, ядам Прохору телеграмму и он нас встретит на аэродроме.
— С саночками? — спросила она уже заинтересованно.
— Конечно, с саночками. Прохор очень услужливый.
Два дня спустя, когда было уже решено, что Дмитрий Иванович возьмет с собой погостить Машу, и ее собирали в дорогу, Лужников снова пришел к брату.
Михаил еще не вернулся с работы, и Лариса Евгеньевна была одна.
— Вот хорошо, что вы зашли, — сказала она с преувеличенной озабоченностью. — Я хочу просить вас, Дмитрий Иванович, следите, пожалуйста, чтобы Машу не перекармливали, я для нее установила определенный режим, как этого требует медицина. Не знаю только, как быть с валенками… у нее ведь одни ботики.
— Ну, что-что, а валенки в Сибири найдутся, — усмехнулся Лужников.
Маша сидела в стороне и делала вид, что занята своими куклами.
— Найдутся и валенки, — повторил Лужников задумчиво, — вообще все на свете найдется.
Маша понимала, что он говорит о Прохоре, и скромно играла со своими куклами, как будто речь шла совсем не о ней.
Вернулся брат, Лариса Евгеньевна принялась кормить его обедом, а Лужников уже пообедал раньше, и она лишь налила ему, Михаилу и себе по рюмке коньяку.
— Только прошу вас, сейчас же дайте телеграмму, как прилетите, — сказала она.
— Непременно, — пообещал Лужников. — Теперь до Новосибирска быстро… утром вылетим, а обедать будем уже дома. А там нас будут ждать.
Он хитро посмотрел на Машу, она поймала его взгляд, но отвернулась, будто ничего не слыхала.
Потом братья вышли покурить в коридор, и Михаил сказал:
— Лариса добрая, сам видишь… характер у нее только неровный.
— Бывает, — согласился Лужников миролюбиво.
Самолет улетал рано. Было еще темно, и холодный, уже зимний ветер дул на аэродроме. Михаил поехал провожать. Посадку еще не объявили, и он стоял рядом с братом посреди зала для ожидающих, а Маша, закутанная в большой белый платок, сидела в стороне на скамейке; в руках у нее была кукла, тоже закутанная.
