— Кхм. Допустим. Но, даже если предположить, что это был именно он, что-то не бьется. Этот чувак мизантроп и вряд ли проявил бы заботу… Кстати, а я не видел на том полотне никаких комнат. Получается, народ не врал? — он склоняется ко мне ближе и, обдав запахом солнца и лета, заговорщицки шепчет: — Поговаривают, что на той картине каждый видит то, что важно и дорого только ему. Или же своих собственных демонов. Если демонов в человеке скопилось слишком много, он бежит из музея со всех ног. Так гласит городская легенда.
Его горячее дыхание приятно щекочет шею, я опять уплываю и резко вонзаю ногти в сжатую ладонь.
— Вот как? — почему-то вспоминается Шарк и его поспешная эвакуация отсюда, но размышлять о нем прямо сейчас мне не хочется. — А что на картине рассмотрел ты?
Парень сникает и подозрительно долго подбирает слова:
— Девчонку, которая меня отшила. Точнее… ту пустоту, которая после нее осталась в душе.
Он облокачивается на ступеньку и задумчиво постукивает длинными пальцами по мрамору, и от его внезапной искренности я окончательно тушуюсь. Рядом со мной сидит умопомрачительный красавчик со шрамами на сердце, а еще он — явно старше и мудрее меня… Но непреодолимой стены, вырастающей внутри при общении с Шарком, все равно не возникает. Словно мы с этим парнем — близкие родственники. Или давние, закадычные друзья.
— Мы, случайно, не виделись раньше? — на всякий случай уточняю я, и он, чуть прищурившись, снова вперяет в меня ярко-синие глаза. За несколько долгих секунд я покрываюсь мурашками, забываю дышать, превращаюсь в желе, отрываюсь от пола… Но он лишь загадочно выдает:
— Если скажешь мне свое имя, я обязательно тебя вспомню.
Волна глупой, но пронзительной надежды накрывает с головой, хотя я все еще отдаю себе отчет: у меня, с моими «тепличными условиями», нет и не могло быть таких друзей. И я, не скрывая досады, представляюсь:
— Варя!
Он кивает и, продолжая пялиться на мой профиль, тихо произносит:
— Юша…
Я дергаюсь и не верю собственным ушам, грудная клетка изнутри покрывается инеем.
— Чего? Что ты сейчас сказал?!
— Я сказал Варюша, — отмирает парень, но из его расширенных зрачков веет неподдельной, ужасающей грустью. — Разве это не твое имя? При знакомстве я всегда произношу имена вслух, чтобы запомнить их наверняка. А хочешь, глянем на ту картину еще раз? Чтобы убедиться, что мы не сумасшедшие?
Он быстро встает, с легкостью преодолевает по две ступеньки за шаг, и я почти сразу безнадежно отстаю. Впереди в полумраке мелькает лишь его приметная толстовка, и я как завороженная плетусь за ней через анфиладу бесконечных, прошитых тонкими солнечными лучами залов. Я будто в бреду — явь слишком похожа на сон, тело не слушается, восприятие работает по-другому.
Нагоняю парня лишь на подступах к подсобке и, ввалившись следом, вижу полки с реактивами, стол, диван, сложенный мною плед, растянутую на холсте старинную работу неизвестного автора и прямоугольник простыни у стены. Ни намека на наличие жизни.
— Готова? Поехали! — парень ангельски улыбается, одним движением сдергивает с картины ткань и, пропустив меня вперед, отступает. В обрамлении рамы действительно не наблюдается ни тесной типовой комнаты, ни испуганного голубя, ни плачущего ребенка. Только хаотичные ломаные линии, света и тени, и странное смешение холодных и теплых оттенков.
— Мазня какая-то, — разочарованно констатирует парень. — Пошли отсюда. Зачем ты вообще сюда заходила?
— Я испугалась дождя…
Мы выруливаем в коридор, и парень, оглянувшись, насмешливо тянет:
— Нашла, чего бояться! Дождь не страшный… — и звонкий, усиленный эхом детский голос в моей голове ему вторит: «Дождь добрый — он хранит наши тайны и прячет слезы…»
Ворох невнятных, полустертых, но болезненных воспоминаний взвивается из подсознания, и я, схватившись за перила, следом за парнем в три прыжка спускаюсь в холл.
Поравнявшись с заколоченным окном, тот выглядывает в щель между досками и усмехается:
— Донжуаны ушли. Я уже никуда не тороплюсь, так что провожу тебя, куда скажешь.
Он довольно легко справляется с массивной деревянной створкой выхода, и мы, поеживаясь от прохладного ветра и сырости, выходим в ранний июньский вечер.
Тени ветвей сплелись плотнее, в дальних зарослях клубится синяя, почти ночная темнота, но за пределами заколдованного сквера еще светло — уставшее солнце катится к закату, розовое небо подернулось сумерками лишь у горизонта, над дальней автострадой и домиками спальных районов. Парень молча идет рядом — нам, в общем-то, не о чем говорить, — но осознание, что через несколько десятков метров мы расстанемся, отчего-то до жути расстраивает.
— Ты будешь в музее, если я снова приду? — робко пищу я, и он, усмехнувшись, качает головой:
— Нет, приходить в музей точно не стоит. Это опасно, без шуток! И не только из-за пьянчуг. В здании целое крыло признали аварийным.
— Ты ведь куда-то опоздал из-за меня? — я хватаюсь за воображаемую спасительную соломинку и не унимаюсь: — Я должна отблагодарить тебя за спасение и возместить моральный ущерб! Что ты любишь?