Благословен Никто. Нет больше ни святости, ни кощунства, нет родных, нет чужаков, нет ожиданий, нет разочарований, нет проклятий, нет обид, нет телефонов, нет счетов, нет юности, нет старости…
Голова утыкается во что-то упругое. Горячее. Живое. Похоже, стук исходит не от нее. Стивен Кинг наложил бы в штаны, а Хичкок позвонил бы маме и умолял, чтобы она забрала его отсюда.
Огромная мышца, размером с гольфкар, гонит кровь по толстым, как древесные стволы, сосудам. Это самое большое сердце в мире в теле самого большого млекопитающего в мире. Сейчас оно бьется с частотой сорок ударов в минуту, потому что огромная рыбина плывет почти у поверхности воды. Когда же она погружается в бездну, ритм падает до четырех ударов в минуту.
Жуть. Сколько же жизненных сил в этом сердце. Не страшно только мертвым, а значит, Ципора еще жива. Она в ужасе колотит руками, и брызги летят во все стороны. Ее тело в воде по шею. Она матерится, глотает черную воду и отплевывается, путается в водорослях. Скользкие твари трутся об нее. Маленькие зубы кусают ее голое тело. Сердце срывается в дикий галоп: бум, бум, бум, бум, бум…
На мгновение она снова в своей ванной. Заляпанная занавеска, зеленый махровый халат, треснувшая керамическая плитка. Знакомое окружение кажется сейчас фальшивым, ненастоящим. Поднимающийся пар, нехватка кислорода, вялость раскисшего в воде тела берут верх, и она снова погружается назад, назад в рыбье брюхо.
Она плывет в черной воде прочь от огромного сердца. Из последних сил Ципора выбирается на поверхность, карабкается по склизкому берегу, среди куч отбросов. Ее груди раскачиваются из стороны в сторону. Останавливается она, лишь уткнувшись в мясистую стену. Вода стекает с волос, капли на мгновение зависают на единственной сережке, затем срываются и разбиваются о плечо. Слабый свет льется сверху, неизвестно откуда. А может быть, это и есть тот самый сокрытый свет, предназначенный только для праведников.
Горы мусора вокруг кишат планктоном и морскими гадами, Ципора видит рыболовную сеть с оранжевыми поплавками, пластиковые пакеты и скопище синих медицинских масок с петельками. Она решает, что где-то близко должен быть Китай, ведь именно такие маски носят китайцы, опасаясь вирусов. Какая ирония, думает Ципора, так заботиться о ближнем и одновременно нещадно губить рыб.
Она наклоняется и поднимает полосатую красно-белую соломинку для напитков. Во рту воспоминание о вкусе шоколадно-ванильного коктейля. Отзвук мира, который вот-вот будет уничтожен.
Она отбрасывает соломинку. Если бы я пророчествовала, это ничего бы не изменило, пророки лают – караван идет. Нет никакой разницы между пророком и скотиной, вопящей перед закланием.
Ципора гладит теплую плоть рыбы, и та отзывается на прикосновение. Ципора прижимается к ней обнаженным телом, грудью, бедрами, щеками и вдруг чувствует странные борозды, подобные тем, которые делают на мясе, чтобы втирать в него оливковое масло и крупную соль. Вглядевшись, понимает, что это буквы. Они дрожат под ее пальцами, словно хранят безумие того, кто их выцарапал.
Когда-то и у нее была смелость писать стихи. Сегодня не хватает смелости их даже читать. Возле этих высеченных колючих строк она благословляет милосердные реки прозы, но перед поэмой, которой почти три тысячи лет, написанной трусливым пророком Ионой, она чувствует, что воды объяли и ее душу.
– Я облажалась! Я все просрала! – орет она сердцу, главному признаку жизни в этом месте.
Она только слышит его и толком не видит, потому что она без очков и потому что тут темно и повсюду пар, но главное, потому что ее глаза залиты слезами.
– Мама не разрешала мне плакать! – кричит она, обращаясь к сердцу, и грустно улыбается. – “Если бы я знала, что за девочка у меня родится, – сказала она мне однажды, – то я бы не стала так стараться, чтобы сбежать из Польши”. Поверишь, что мать могла сказать такое? Холера ясна! Только когда она умерла, до меня дошло. Она просто не понимала, как можно плакать о чем-то, что не масштаба Холокоста. А еще она так никогда себе и не простила, что выжила, тогда как миллионы были сожжены в нацистских печах.
– Я поклялась себе, что не повторю этих ошибок со своей дочерью, и я действительно не повторила. Я наделала кучу своих.
– Знаешь, а ты отличный слушатель. – Убежденная, что сердце слушает и слышит ее, она переходит на шепот: – Когда Ноа предложила мне пойти к психологу, мне следовало согласиться, но я так обиделась на само предложение, что обидела ее в ответ, а потом она обидела меня. Ну, понимаешь, – курица, яйцо.