– Вообще-то мы обе были курицами. Она гордая курица, а я трусливая. Вот так вот. Да и она тоже трусливая. Получается, унаследовала от меня трусость. Всю жизнь я ждала, что она попросит у меня прощения, а она так и не попросила. Это добило меня. А когда я извинялась перед ней?
– Никогда. И это моя вина. И Бога, кстати. Если Он ждет, что народ будет просить у Него прощения, то Он его не понимает, как я не понимала дочку, которую родила. А сейчас… сейчас уже слишком поздно.
– А может, еще не поздно? – Она снова повышает голос: – Для чего моя внучка калечит себе спину этой виолончелью? Чтобы мир взял и рухнул ей на голову без ее малейшей вины?! А что с тем мальчишкой? Зачем его оживлять, если он умрет от чумы или погибнет на войне? Я хочу понять, что нужно сделать, чтобы этого всего не случилось. О чем мне пророчествовать? Да, черт возьми, я согласна. Я буду пророчествовать, только выпусти меня отсюда.
– Эй! Бог, выпускай уже! Я готова! Вруна Пиноккио Ты отпустил, а меня нет?
Ципора садится. С волос течет. Она торопливо убирает пятку со слива. Абсолютно черная вода вывинчивается из ванны.
Слышать Голос, повелевающий тебе пророчествовать, – это, конечно, болезнь, но поверить в то, что ты в желудке у здоровенной рыбины, – это уже патология.
Она разглядывает свои ладони, кожа совсем сморщилась – это от воды или она постарела на десятки лет? Из последних сил она поднимает свое размокшее губчатое тело из ванны, присаживается на бортик, чтобы прийти в себя, потом перекидывает одну ногу, другую, и вот она уже стоит на протертом коврике.
Который час? Ее все еще ждут на телевидении? После ванны в ней не осталось и толики праведного гнева, подобающего пророку. Кажется, даже слов не осталось. Теперь ее удел – лишь орать, как зверю перед закланием, но хотя бы это она обязана сделать. Нет ничего хуже, чем быть забитым в тишине. Даже если крик ничего и не изменит, пусть отзовется хотя бы в голове мясника.
Она натягивает зеленый халат и тут замечает надпись на запотевшем зеркале:
НАЧАЛ БЕЗ ТЕБЯ
– Эй… – дрожащим голосом окликает пустоту Ципора, входя в гостиную.
Телеведущий сообщает о китайце, который съел летучую мышь в городе Ухань. Ципора не слушает. Она бросается к окну и выглядывает наружу. Ничего. Она спускается по лестнице и выходит на совершенно пустую улицу. Мир на месте, ни крови, ни огня, ни клубов дыма из-под земли, ни потопа с неба, но определенно есть какое-то ощущение, которое нельзя назвать иначе как неприятное.
По черному небу плывет серое одинокое нахальное облачко.
– Какой же тут бардак… – ворчит Ципора, убирая старые книги и газеты с обеденного стола в гостиной.
Наткнувшись на чашку с недопитым кофе и окурками на дне, удивляется, будто ее оставил там кто-то другой:
– Вот же гадость!
Сегодня пятница. Прошло каких-то два дня с момента, как она должна была появиться в новостях, но новости, особенно в этой стране, меняются с головокружительной быстротой, и о бабуле-пророчице все уже забыли.
В ярком свете холодильника Ципора встряхивает накрытый прозрачной пленкой лоток, чтобы проверить, хорошо ли застыло желе. Она довольна, увидев, как правильно оно подрагивает вокруг серых котлеток. Совсем как в детстве.
Она протирает пыльные винные бокалы, что припасены для особого случая, который до сегодняшнего дня так и не представился. В ее голове проносятся разные сценарии нынешнего вечера, и в одном из них бокалы разбиваются.
– Скатерть!
Она ставит бокалы на пустой стол, начинает выдвигать ящики и рыться в кухонных шкафах. Библии, может, и нет, но скатерть-то наверняка должна быть в этом доме.
Ципора опускается на четвереньки, вытаскивает старый миксер и липкий тостер. Засовывает голову в шкафчик, и тут в дверь звонят.
– Эй! – Она распрямляется, потирает поясницу и медленно встает. Звонок не утихает. – Что за пожар! Иду же, иду!
Прежде чем открыть дверь, Ципора делает глубокий вдох и проводит руками по белому льняному платью. Первой входит Габриэла. Она обнимает бабушку, идет в гостиную и тут же утыкается в телефон.
– Красивое кашне, – хвалит ее шарф Ципора.
– Привет, мам, – говорит Ноа, но не обнимает Ципору.
Черные ботильоны цокают по желтым плиткам дома ее детства. Прошло почти двадцать лет с тех пор, как она уехала отсюда. Тот же запах, думает она, запах старых книг и горечи. Ноа бросает взгляд на дверь своей комнаты, превращенной в кладовку, замечает, что потолок в гостиной пошел пузырями и осыпается от влаги.
– Где недо-доктор? – Ципора выглядывает в темноту лестничной клетки.
– У Нимрода небольшая температура, – объясняет Ноа, – поэтому он остался в постели, пишет завещание. Ипохондрик, как все мужчины. Ужасно душно тут.
Она решительно распахивает окно.
“Я приглашаю ее на шаббатний ужин, а она тут же принимается наводить свои порядки”, – думает Ципора, но сдерживается и ничего не говорит. Сегодня все-таки историческая встреча.
– Что происходит, мам? – встревоженно спрашивает Ноа. – Ты как?
– Я в полном ажуре.