Современного читателя, хорошо знакомого с новейшей и древней историей своего народа, с историей других государств и, наконец, с античностью, может смутить подобная «историческая немота» шумерских авторов. Чтобы не удивляться этому, нужно постараться проникнуть во многие стороны жизни шумеров и прежде всего понять до конца саму эпоху, когда жили «писатели» и учёные древнего Шумера. Мы должны, насколько это возможно, узнать и постичь их философию и мировоззрение, их представления о вселенной и месте в ней человека, мы должны, как говорится, побывать в их шкуре и посмотреть на мир их глазами. Подобная нелёгкая задача не всегда оказывается по плечу даже самым выдающимся ассириологам и шумерологам. Это касается даже многократно нами упоминавшегося Крамера, который имеет огромные заслуги не только как выдающийся переводчик, интерпретатор шумерских текстов и знаток религии шумеров, но и как учёный, стремящийся проникнуть в тайны психологии и философии этого народа. Не кто иной, как Крамер, признал, что основой мышления древних шумеров было убеждение, что известный им мир остаётся неизменным с момента его сотворения богами. Он писал: «Вряд ли кому–либо из шумерских мудрецов, даже самым прозорливым, приходило в голову, что некогда их страна была заболоченной пустынной равниной с редкими бедными поселениями и что Шумер стал таким, каким они его знали, лишь постепенно, в результате усилий многих поколений, в результате неустанного целенаправленного труда его обитателей, которые с удивительным упорством и мужеством добивались всё новых достижений»[4]. Следует подчеркнуть, что этот вывод подкреплён достаточно многочисленными доказательствами. Шумерам не была знакома система научного мышления, которая возникла лишь в результате накопления опыта многих поколений, племён, народов и эпох. Это не подлежит сомнению. Шумеры накапливали знания и опыт, использовали то и другое для своих практических надобностей, но ещё не могли ни сделать из всего этого обобщающих выводов, ни создать теорию. Ещё не приспело время.
Шумеры оставили после себя огромное количество разного рода перечней и списков. Учёные располагают множеством табличек с бесконечными перечнями грамматических форм, с математическими задачами, решениями, графиками, табличками со сводами законов. Но всё это лишь «списки». Каких–либо обобщений, определений, формулировок вы не найдёте. До сих пор не ясна цель, ради которой составлялись длинные списки названий растений, животных и минералов. Были ли это «учебные пособия» для шумерских учащихся? А может быть, что–то иное? Вот к какому выводу пришёл Гордон Чайлд: «Шумерские перечни наименований — это не просто словники, с их помощью можно приобрести власть над теми предметами, которые в них названы. Чем длиннее список, тем большим числом предметов овладеет человек путём их изучения и использования. Возможно, именно это являлось причиной, побуждавшей шумеров составлять и бережно хранить перечни наименований различных предметов».
Это отсутствие обобщений сбивает с толку исследователей. Учёные словно недовольны тем, что древние шумеры не пользовались современными научными методами. «Надо сразу сказать: в Шумере не было историографов в общепринятом смысле этого слова, — пишет Крамер. — Ни один из шумерских авторов не представлял себе историю так, как мы её понимаем сегодня, т. е. как определённую последовательность событий, которые определяются общими закономерностями»[5]. Ту же мысль более резко сформулировал в своей работе «Ассириология — почему и как?» А. Л. Оппенхейм. Он пишет: «Заслуживает внимания отсутствие исторической литературы, т. е. текстов с присущим авторам пониманием исторической преемственности в развитии месопотамской цивилизации, а также того, что они сами и их традиции — лишь этап в этом развитии».
Не слишком ли велики эти претензии, даже если они, как у Оппенхейма, адресованы преемникам шумеров в Месопотамии? И не звучит ли в этих высказываниях разочарование и бессилие учёных, усердно старающихся найти то, что ещё не могло существовать? Полемизируя со своими коллегами–историками, недовольными тем, что шумеры не создали такой историографии, к какой мы привыкли, ассириолог Дж. Финкельштейн в своём реферате «Месопотамская историография» подчёркивает: «Прежде всего следует учесть, что наше понимание слова «история» не адекватно содержанию какой бы то ни было месопотамской литературы, посвящённой прошлому. Мы не должны ограничиваться только теми видами месопотамских источников, которые напоминают наши формы исторических повествований, а также заниматься поисками только такой месопотамской литературы, основное содержание которой — исторические события, как таковые».
