Утро. Солнце только взошло, а на току уже шумно, люди давно собрались на обмолот последней копны овса. Блестит начисто выметенный, как асфальтом выстланный ток.
Колхозники натаскали снопов к молотилке, убрали все до одной соломинки, мякину свалили в стороне, чтобы ветром не сдуло или дождем и снегом не попортило.
Ждали, когда заведется мотор. Наконец он прерывисто запыхтел, зачихал.
Молотьба началась. Далеко слышно гуденье барабана. Он гудит, как самолет, стальные зубья поблескивают, захватывают наполовину развязанные снопы. По другую сторону падает солома, смешанная с мякиной.
Шумно и весело возит солому малышня на лошадях, складывает ее в омет. Он уже высотой с деревенскую баню. На омете стоят старики и орудуют так умело, будто печку кладут.
Кэргури предупреждает мальчишек, чтобы не топтали, не мяли корм, — дело известное, каждый не прочь кубарем скатиться с омета или там толкнуть сверстника, сшибить, завалить соломой.
— Ну как, сват, зерно не остается в соломе? — спросил Салмин.
— Как тебе сказать, председатель. Овес, он такой, трудновато его молотить. А этот не ахти какой уродился…
— Да, это не пшеница, не рожь, — согласился Салмин.
Старик разгладил бороду.
— Вишь, надо быть ухом да глазом. Я тут мальцов каждую минуту предупреждаю, чтобы корм не топтали.
К Салмину подъехал мальчик верхом, протянул пакет, видно срочный. Председатель распечатал, ненадолго задумался и сказал мальчику:
— Ты, Педер, скачи вон по той дороге, Ерусланов и Шишкина пошли к болоту. Догони, скажи, пусть Ванюш в деревню вернется.
— А бумагу? — протянул руку мальчик. — Мне велели отдать дяде Ванюшу.
— Я сам передам.
— Но! — крикнул мальчик и поскакал. Из-под копыт лошади полетели комки снега, смешанного с землей. Салмин вздохнул: «Опять кашу заваривают против него. Не дают спокойно работать человеку». Вынул пакет, вытащил бумагу, прочел. Стояла подпись прокурора. «Зачем Ванюш понадобился прокурору?» А сам тем временем торопливо зашагал, решил поговорить с прокурором до прихода Ванюша. Выяснить все.
Он шел быстро, не успел и двух папиросок выкурить, как увидел, что навстречу идут его дочь Валя и учетчица Анна. Обе были радостны, побежали к нему, как мать с дочерью.
— Пап, пап, я приехала! — повисла на шее отца Валя и вдруг заплакала. — Я ждала-ждала, а ты не приезжал.
— Доченька, Валюшка, не плачь. Я ведь писал: кончим молотьбу, освобожусь, приеду за тобой. — Отец гладил дочь по голове, нежно, неумело, даже неловко. Потом, забыв, что дочка совсем большая, взял ее на руки, прижал к себе. Достал из кармана носовой платок, поднес к лицу. Но дочь вырвала у него из рук платок.
— Пап, он же у тебя грязный!.. Я теперь сама научилась стирать. На, пока мой бери, бери, папа, я твой выстираю. Я и гладить умею. Меня бабушка научила.
Они пошли в село. Салмин расспрашивал, как жилось дочке у бабушки, с кем приехала, где остановилась. Валя отвечала бойко:
— У тети Ани, и бабушка у них. Она устала. — Девочка взяла за руки отца и Анну, стала между ними. — Пап, у тети Ани мне все понравилось. Давай будем у нее жить. Она же одна. Дочь в городе учится, ей скучно. Ты понимаешь, папа, знаешь, как одной скучно жить? Будем вместе с ней.
— Валечка, об этом дома поговорим, хорошо?
— А я хочу жить у тети Ани! — упрямо повторила девочка. — И раз у нее дочки сейчас нет, я ее буду звать мамой. Можно, тетя Аня?
Анна так покраснела, что даже шея залилась краской. Она остановилась посреди дороги, не могла шагу сделать.
— Детка, детка, — останавливал Салмин Валю, — так нельзя.
— Почему нельзя? У всех мамы есть. Почему же мне хоть пока нельзя? — горячо и возмущенно спрашивала Валя. — Бабушка тоже обманщица. Все говорила, что моя мама приедет. Зачем обманывать, я же не маленькая. Я знаю, моя мама в войну погибла. — Валя вырвала руки, заплакала, вытирая кулаками слезы. — И ты никогда правду не говорил. Сколько раз я тебя просила — привези маму. А ты и сам не приезжал ко мне.
— Дочка, Валечка, тетю Аню мамой называть, наверное, нельзя. — И, тоже смутившись, все-таки договорил: — Честно, я не прочь, по-моему, это даже хорошо. Но ведь все зависит от тети Ани…
— Ну а раз хорошо, я буду звать тебя мамой, тетя Аня, ладно?
Анна молчала, крепко сжав руку девочки, повела ее в село. Валя, ожидая ответа, поглядывала на нее. Серые глаза девочки опять наполнились слезами.
— Никто не хочет моей мамой быть, — сказала она.
Отец успокаивал ее, говорил, что она будет ходить в школу, что он уже книги купил, но Валя не слушала его.
— Анна, мы с детства знаем друг друга. Давай поженимся, — вдруг сказал Салмин и сам удивился своей решимости. Добавил стеснительно: — Раз уж за нас решили… — Он растерянно смотрел на Анну, ждал ответа.
Анна нагнулась, молча обняла девочку.
— Валечка, ты называй меня мамой, а я тебя дочкой. А папу будем называть папой. Хороший человек твой папа. Я его тоже…
Анна не договорила, подала руку Салмину. Он тут же, на околице, обнял Анну, пожал ей руку и сказал:
— Спасибо, Аннушка. Теперь мы одна семья, пойдемте.
И они пошли к дому Анны.
