— Ефрем, тогда неудобно мне работать учетчицей. Скажут: муж председатель, а жена учетчица. Пойду я на ферму опять коров доить. Согласен?
— Да, пожалуй, верно, Аннушка. Ты ведь умная.
Они завернули в переулок. Тут уже снег не скрипел под ногами, мялся, лип к подошвам. Старики правы — первому снегу малая мерка, он лишь предупреждает, и пойдут после этого недели, даже целый месяц дожди да слякоть. Вечером земля подмерзает, а к «русскому завтраку» — к десяти утра — оттаивает и так липнет к ногам, что оборы лентой рвутся.
В те дни шургельцы по два раза в день ездили на станцию. Туда везли картофель, оттуда — бревна. Колхозу выделили два готовых дома, говорили — финские, такого еще не видали, чтобы колхозникам готовые дома присылали откуда-то издалека. Подумали, раскинули умом мужики, кому бы эти дома выделить, и решили: один отдать Ерусланову, так как у него была самая старая изба на улице, скорее на редко топившуюся баню похожа. Другой же постановили, тоже в кредит, отдать Угуллину Константину, много лет работавшему на свиноводческой ферме. Дома решили перевезти на колхозном транспорте. Так и сделали.
Дом Ванюша уже был поднят, не было только крыши. К Октябрьским праздникам хотели справить новоселье, но не хватало досок покрыть дом. Куда они делись — неизвестно. Угуллин пока решил, временно, крыть соломой, а мать Ванюша ни за что не соглашалась. Она надеялась, хоть и не говорила это сыну, что сноха, не хотевшая жить в ветхом доме, теперь, в такой дворец, вернется. «Вот, — думала Спани, — к празднику приедет сноха, увидит хорошую избу под хорошей крышей, — может, и сердце у нее отойдет, не будет морщиться да нос задирать, жаловаться на гниль да плесень. Эх, сколько лет я мечтала о таком!» — думала она, обходя и оглядывая со всех сторон новый дом.
Сын, конечно, тоже думал о Сухви и старался не только для матери, но и для нее. Он даже два раза попутно, на тракторном прицепе, привозил доски из Шемурши, покупал их у частных лиц. Но этих досок не хватало, они были обструганы и лежали пока под сараем.
И вот на заседание правления пришел прокурор. Появление его всех удивило. До этого сотрудники милиции и прокуратуры бывали в Шургелах очень редко, а люди старались поменьше попадаться им на глаза.
Иван Маськин тоже был на заседании. Подсел к Мешкову, толкнул его в бок; мол, посмотришь, как прокурор расчихвостит сейчас сына Спани. «Каюк ему, туда же дорога, куда отец его путь держал», — шепнул он.
Прокурор говорил недолго. Доложил, что поступила жалоба на Ерусланова, но факт присвоения Еруслановым колхозных досок не подтвердился.
— Вы построили большое помещение для скота, для этого потребовалось много стройматериалов. За ними ездил не один Ерусланов, работали там шесть-семь колхозников. Все они показали, что Ерусланов попутно покупал доски у частных лиц. И действительно, доски распилены не с комля, как пилят на заводе, а с вершины. Так делают частники, чтобы досок вышло побольше. Они тоньше, чем заводские. Они куплены Еруслановым у трех граждан Шемурши и еще одного гражданина в Убеях.
Прокурор из-под очков оглядел сидящих и повторил, что жалоба написана безо всякого основания.
Стали спрашивать, кто ее написал. Прокурор скрывать не стал, прочитал подпись: «С. Силькина». Мужики ахнули, услышав фамилию Сухви.
— Пожелавшие дать показания Мешков и Маськин тоже не могли подтвердить факта воровства.
Все закричали возмущенно:
— Позор! Клеветники! Не стыдно вам?
Прокурор попросил тишины.
— Что касается заявления Силькиной с просьбой передать ей половину урожая картофеля из приусадебного участка Еруслановых, то этим делом займитесь сами. Вот ее заявление. — Прокурор положил на стол листок бумаги, исписанный ровным почерком. — Она также требует часть имущества, как член семьи. Этим вопросом нарсуд будет заниматься, дело мы передали туда. Вот и все, товарищи.
— Бесстыжая! Подавиться бы ей этой картошкой. Дай ты ей, Иван Петрович, сколько она захочет! — крикнул Шурбин.
— Какое ей имущество? Она с ним и не жила. Вон у матери какой дом! — возмущался Сайкин.
— Товарищ прокурор, у меня к вам слово, — попросил Кутр Кузьма.
— Я слушаю.
— Надо бы тех, кто пишет напраслину, к ногтю прижать! — громко сказал он.
Маськин и Мешков заерзали на табуретках, о чем-то пошептались. Прокурор встал, подошел к двери, закурил. Спрашивали, сколько трудодней выработала Сухви до отъезда. Ванюш сказал, что всего двадцать семь трудодней и все они переписаны на имя матери Сухви.
— Городской майре, знамо, денег много надо, вот она и липнет как клещ к зерну. Коли суд будет, я первый пойду. Не годится их баловать. А то и другие дармоедничать начнут. Зараза, она и так развелась. Унять надо! — Шурбин стукнул кулаком по столу. — Анонимщиков-аллилуйщиков заодно тоже. Хватит. Написали, довольно! Терпеть больше не буду. — Шурбин со злостью посмотрел в сторону Маськина и Мешкова. Те притихли.
Прокурор посмотрел на Ванюша, затем обратился к Салмину, сказал так, чтобы все слышали:
— Гражданину Ерусланову надо разрешить покрыть дом. Дело, конечно, производством прекращаю.
