— Товарищ Ерусланов, — сказал Ильин, когда они обошли конюшни и вышли во двор фермы, — в народе нашем говорят: осень обильна, — а я что-то не вижу этого обилия на вашей ферме. — Он показал на тощую корову бурой масти, подошел к ней, ласково почесал между ушами, тяжело вздохнул.
— Еще бы, — сказал Ванюш, — она ведь сама не жалуется, бедная. Смотрите, глаза-то, глаза покорные, безответные…
— Любите вы их? — спросил Ильин.
— Люблю, Степан Николаевич, жалею и почитаю, — серьезно, почти торжественно ответил Ванюш.
Помолчали. Ильин сказал, протягивая руку:
— Можно считать, что мы с вами знакомы, Иван Петрович. Я буду ждать вас завтра утром в райкоме. Хорошо, если приедете пораньше, даже до девяти утра. Жду.
Он посмотрел на Ванюша испытующе, склонив голову к левому плечу.
Ванюш чуть было не козырнул по солдатской привычке, Ильин это заметил и усмехнулся:
— Значит, можно надеяться, раз вы по-солдатски приняли мою просьбу.
Утром Ванюш стал собираться в город.
— Сынок, зачем это тебя самый старший пригласил? — который уже раз с тревогой спрашивала мать.
— Товарищ Ильин не сказал прямо, но, думаю, работу хотят дать какую-то. Думаю, к добру зовут.
— Может, об отце что-нибудь… — голос матери дрогнул. — Я всю ночь глаз не сомкнула, думала: не успел приехать, не успел со мной словом обмолвиться, и уже в район вызывают.
— Не беспокойся, мама. Там, в городе, Салмин.
Спани — так звали мать Ванюша, — услышав фамилию Салмина, немного успокоилась. Она смотрела безотрывно вслед сыну, а он широкими солдатскими шагами уходил по большаку. Ветер раздувал полы шинели. Задумалась она, вспомнила детство сына, вспомнила, как растила его, сироту, и как трудно было ей в те годы. Заплакала мать и пошла. Шла она задами, чтобы никто не заметил ее слез. Вошла в конюшню, прислонилась к бревенчатой стенке.
Спани почти полгода работала на ферме дояркой. Тихая, добрая, робкая, не помнит она, чтоб в жизни с кем-нибудь поругалась. Не умела она мстить, сквернословить. Как спокойная лошадь, запряженная в тяжелый воз, работала она и работала безотказно, без жалоб. Нельзя сказать, что она со всеми соглашалась. Хотелось иногда возразить, да кто с ней посчитается… Эх, лучше уж не думать. Зачем, почему посадили мужа? Она не знает. Может, лишнее что сказал Педер? Да нет, быть не могло. Первым в колхоз записался. Откуда такая напасть пришла, кто его погубил? А ведь погубил же кто-то…
В народе говорят: злое слово голову сечет. Так кто же сказал это злое слово?
В тот тяжкий день, ближе к вечеру, Педер готовил месиво для лошадей. Его попросили выйти из конюшни. Он обомлел, увидев перед собой темную закрытую машину. Не успел опомниться, не успел слова сказать — толкнули и захлопнули железную дверку. Кто-то сердито буркнул: «Контра!»
С тех пор он исчез, словно сквозь землю провалился. Спани осталась с трехлетним сыном. К ней и ходить перестали, даже боялись встречаться, — летом травой зарастала тропа к дому, а зимой снегом ее засыпало. Только в сумерки, бывало, или ночью заглянет редкий человек. Жила Спани бедно, единственное утешение было — сын. Рос он некапризным, скоро стал помогать матери по дому и жаловался только, почему мальчишки с ним не играют. Спани успокаивала как могла. Не объяснишь ведь, да и что она сама понимала? Только драться строго-настрого запретила.
— А если они меня называют контрой? — спрашивал сын. — Мне их тоже можно назвать?
— Нельзя тебе. Ты еще маленький, не понимаешь. Они тоже маленькие. Подрастут — поймут и дразнить не будут. Это слово дурное.
— Сама не говоришь, что это за слово. Все одно, я побью, если кто мне еще раз скажет, и плакать не стану.
И видно, постоял за себя, перестали его дразнить. А скоро стал он самым видным, можно сказать, мальчишкой в деревне. Такой серьезный, аккуратный. И в школе его полюбили. Был пионером, потом стал комсомольцем. Никто ему про отца не поминал. Война началась. Письмо от мужа пришло. Оправдали его. Разрешили добровольцем на фронт пойти. А скоро пришла «синяя бумага» — похоронная.
Вот тебе и все. Вспоминала обо всем этом Спани, прислонившись к стене, часто и мелко вздрагивала, не успевая вытирать горькие слезы.
Лошади косили на нее умными глазами, фыркали. Тихая гнедая ласково, кротко заржала, потянулась к лицу Спани, стала собирать слезы мягкими губами. Слезы были соленые, вкусные, наверное. Спани немного успокоилась, погладила гнедую. Решила сходить в правление.
Председателя Шихранова встретила по дороге, он ехал куда-то на тарантасе. Не поздоровался, не успокоил, а пробубнил хриплым басом: «Еду, вызывают в райком». И весь ответ, не стал больше разговаривать, дернул вожжи. Выездная лошадь побежала резво, зацокали кованые копыта, так звонко, будто хорошие молотильщики вчетвером молотили цепами на открытом току.
Отряхнув пыль с сапог, Ванюш вошел в здание райкома.
— Раненько вы, — обрадовался Степан Николаевич, встретив Ванюша в приемной. — Здравствуйте, пойдемте ко мне.
Они поднялись быстро на второй этаж.
— Ну, как доехали?
