— Да я пешком. — Ванюш потянулся к графину, не пролив ни капли, наполнил стакан до краев, медленно выпил. Ильин с удовольствием смотрел на его неспешные и точные движения. Парень нравился ему все больше. Он сел рядом, предложил закурить, вынул толстые пахучие папиросы. Ванюш сначала стеснялся курить, потом стал дымить основательно, но был задумчив, заметно волновался.
Ильин смотрел на Ванюша пристально и добро.
— Решились, товарищ Ерусланов?
— На что?
— Конечно, надо бы вам отдохнуть, да ведь людей-то нет, сами понимаете.
— Я работать готов, — сдержанно сказал Ванюш.
— Вот и хорошо. О вас я все знаю. Берите дело.
— Это какое?
— Да ферму же, — даже удивился Ильин. — По-моему, вчера договорились. Отвечать можно только за то, что любишь по-настоящему.
На оформление дела времени ушло куда больше.
Под вечер, усталый, возвращался Ванюш домой, пытаясь сдержать нараставшее беспокойство. Теперь он отвечал за эту ферму, похожую на поросшую пожухлую лебедой горку, и за всех этих тощих, слабых от бескормицы коров, овец со сбившейся колтуном шерстью, злых голодных свиней, разбитых на ноги лошадей…
Теперь он отвечал за весь этот «терем-теремок», за всю эту «животину», «живот», без которого крестьянское хозяйство не живет. И эта животина хотела есть. Уж кто-кто, а она заслужила честно свой корм! И надо ее кормить. Надо! А вот чем? И надо, чтобы чисто и тепло было зимой, да и светло тоже…
Все эти думы осаждали Ванюша, не отпускали ни на минуту. А дорога все развертывалась перед ним небеленым холстом.
Не встретил он ни попутной лошади, ни машины. Да в те года они редко попадались даже на большаке. Вот он уже больше половины пути прошагал, свернул с большака, решил идти прямиком, во что бы то ни стало допоздна быть дома, поужинать и, главное, побыстрее матери рассказать, чтобы успокоилась, ну а потом — пойти наконец к девушкам. Он и не повидал их по-настоящему — какие-то они стали?
Шагает, шагает солдат. Среднего роста, широк в плечах, туго подпоясан солдатским ремнем, так что еле-еле три пальца под ремень подсунешь. В одной руке у него фуражка, в другой шинель. Идет ровно, будто на прогулку вышел, хоть и устал, — путь не короткий, пятнадцать километров сюда да пятнадцать обратно, а виду не показывает, шагает ровно.
Тропинка, как нитка с клубка, разматывается, извивается, падает вниз. Еще один поворот, а за ним родное село — Шургелы.
И тут снизу, от болота, услышал он злобную брань:
— Увяз, не сдох, черт паршивый, провалиться б тебе с головой, — и хлесткие удары, тяжелый хриплый вздох не то всхлип.
Ванюш остановился, прислушался. Темно, ничего не видно. Визгливый голос не умолкал. Ванюш побежал на голос.
— Ты кто, что делаешь? — крикнул он на ходу.
— Ах, господи, напугал!
— Наверное, не из пугливых, очень ругаешься. — Парень подошел к женщине, встал перед ней. — Не бей!
— Нашелся начальник! На вот, веди сам на ферму!
Женщина бросила грязную веревку прямо на Ванюша и пошла прочь, в темноту.
— Не бросай его, волки съедят.
— Волкам тут есть нечего, волки не дураки, — все ворчала женщина. — Нашелся начальник — не бей, говорит. Масло-то, молоко небось любите. А вот попробуйте, помучайтесь, как я, тогда узнаете.
Женщина ушла, а Ванюш остался один около дрожавшего теленка. Мокрый, грязный, в темноте теленок показался ему меньше овцы. У него не было сил даже мычать, только дышал тяжко, со всхлипом. В лунном свете поблескивали испуганные фиолетовые глаза. Ванюш стал гладить малыша, он потянулся доверчиво, пошевелил коротким хвостом, шагнул, пошатнувшись. Мокрым носом стал тыкаться в гимнастерку.
— Обессилел ты, маленький, — Ванюш вытащил из кармана пресные лепешки, протянул теленку. Тот и не понюхал. — Молока бы…
Ванюш засучил рукава, начал растирать ему ноги. Малыш переминался, тихо шевелил ушами — нравилось ему.
— Идем домой, идем. Надо до села добраться…
…Ночь. Второй раз запели петухи. В большом селе тишина. Лишь в одной избе не гаснет огонь, открывается дверь, скрипит калитка…
Наконец-то перед домом послышались шаги. Он! Проворнее молодой Спани выбежала во двор.
— Сынок, что это?
— Теленок, мама, совсем ослаб. В болоте тонул.
— В теплый хлев поставим, — заспешила мать, — а овец во двор выпустим.
— Вот и хорошо, мама, — обрадовался Ванюш.
Теленка повели в хлев. Мать сделала теплое пойло, дала корм.
— Ванюш, зачем же вызывали тебя? — спросила Спани, подавая сыну умыться.
Ванюш только было начал рассказывать, да теленок замычал в хлеву, громко, радостно. Спани улыбнулась, вышла в хлев, а когда вернулась, сын крепко спал, лежа поверх одеяла. Спани осторожно стянула с него сапоги, уложила, укрыла своим одеялом, совсем как раньше, давно. Да так и просидела до рассвета, не спуская глаз. И радовалась и плакала. Больно уж на отца был похож.
Наступило утро. Она умылась, прибралась, стала готовить завтрак. Тут и Ванюш глаза открыл.
— Утро уже, мама? А я ведь только на минуту…
— На доброе здоровье, сынок, — засмеялась Спани. И не скажешь, что ночью не спала. Помолодела будто на десять лет. Радость все красит.
