Ванюш промолчал. Старуха хоть и очень хотела узнать его мнение, больше об этом не заговаривала. Ванюш задумчиво осматривался, подошел к низкой печке, куда был вмурован котел с надтреснутыми краями. Потом в раздумье вышел во двор.
«Сколько пакостей натворила Елвен, и то он супротив нее ни слова. Добрый», — подумала Плаги-ака.
Ванюш зашел в маленькую избу, где жили работники фермы. Там сидел Маськин, что-то писал. В этот день он пришел пораньше, нарушив свой собственный график.
— Трудодни подсчитываешь, Иван Акакиевич?
— Какие трудодни? Акт пишу. Здесь что ни день, десяток актов подавай. Еким Трофимыч недаром старался. Без него сколько работы завелось. Сняли вот его, теперь наплачемся…
— О чем акт?
— Как о чем? — замигал Маськин. — Обязал Сидорову Елвен выйти на работу — не идет. Нечего ее упрашивать, пусть правление оштрафует, опомнится небось.
— Больна она, — сказал Ванюш.
— Больна, так передо мной бюллетени лежать должны. Нам не впервой, порядки знаем. Нечего закон нарушать. Пусть штраф шлепнут.
Ерусланов удивленно посмотрел на него, пожал плечами. Поинтересовался, как едят силос коровы и много ли еще осталось. Маськин ответил:
— Как волки, без прожева глотают. На них не напасешься. — Он вытер носовым платком сухой лоб и положил перед Еруслановым исписанный лист бумаги, ткнул в него пальцем. — По этому поводу пришлось акт написать. Куда корм девают? На готовое все хотят…
— А не нужно было разрешать брать без счета. Контролировать надо! — рассердился Ванюш.
— Ну и сказали вы, товарищ Ерусланов! Они ж рано утром увезли. Я выхожу по закону, так сказать, по графику. Вот, чтобы все читали, крупными буквами написал. Теперь не прежние времена, грамоту все знают, пусть читают. И тебе, может, пригодится.
— Мне он не нужен.
Ерусланов вышел из избы.
У ворот фермы встретился с Кутром Кузьмой. Кузьма обнял Ванюша.
— Наконец-то выздоровел! Сейчас холода, теплее одевайся, шею закутывай. Болезнь, она возом приваливает, да золотниками уходит.
Старик проводил Ванюша до моста. Перейдя мост, Ванюш увидел мать.
— Сынок, в такой холод зачем ходишь? — всполошилась Спани. — Подождал бы день-два.
— Мама, нельзя ждать. Больно дела-то плохи… — Ванюш тяжело вздохнул, помолчал, потом взглянул на мать. — А ты куда ходила?
— О здоровье Елвен узнать.
— Ну как она?
— Ночь, мне думается, не протянет: бредит лежит. Я избу натопила, самовар вскипятила. Родные никто глаз не кажут. Как волки с собаками живут. Разве это люди?
— Худо, значит.
— Да, плохо, сынок, не выздоровеет она. Видно, грехов много, мучается. Смотреть страшно: зубами скрипит, щеки к деснам прилипли, голос вовнутрь ушел, глаза выкатились, а не видит ничего. Нет, долго не протянет.
Вечером у Ванюша снова поднялась температура. Хотел пойти в клуб — опять не удалось. Незаметно для матери достал с полки альбом в красной обложке и все смотрел на маленькую фотокарточку. На фотографии была девушка: глаза черные, прекрасные, а смотрят печально, недоверчиво, и волосы беспокойные — черные кудри выбиваются непослушно, косы тяжелые тянут голову назад, — может, от этого лицо надменно запрокинулось. Странная такая девушка — самая близкая и самая далекая. «Чего хочет?» — задумался он. Потом поднялся, принял лекарство, опять лег.
«Сухви, если б ты знала», — думал он уж в который раз… Как сказать ей, что он любит? Надо так, прямо. С размаху, сплеча — и сказать. А то пока станешь слова подбирать, повернется да уйдет.
Мать возилась у печки, готовила ужин. Ванюш спрятал тихонько альбом.
Мать укрыла его толстым одеялом, села рядом, вспомнила:
— Грудным ребенком когда ты был, укладывала тебя в зыбку, ноги теплой пеленкой кутала — был ты тогда с локоть ростом. Пока ноги-руки не нагреются, бывало, все возился, не засыпал. Возьму тебя из зыбки, положу возле себя, ты и заснешь. Так оно, сынок. Теплу и ласке все рады.
Спани головным платком вытерла глаза, достала из-за печки сапог, раздула самовар. Отошла за печку. Ванюш услышал — будто всхлипнула она.
— Мама, не плачь, не надо.
— Когда ты болел, за день семь раз плакала. Ванюш уснул.
«Спи, сынок, спи спокойно», — шептала Спани.
