С тех пор как сын заболел, она ни одну ночь как следует не поспала. Сейчас задремала, приснился ей сон. Будто Ванюш, как наяву, на ферме работает. Коровы одна лучше другой. Молоко с шумом в подойники льется. И людей много кругом. Все хорошо одеты, как на праздник. Над деревней лучи солнца сияют, хлеба в поле заколосились, колышутся под ветром. Новый большой сад поодаль на берегу реки шумит. Среди деревьев молодежь парами ходит. Ребятишки вьются радостно, как ласточки. Из сада выходит Ванюш. На руках у него будто мальчик сидит маленький, как ковыль светловолосый. В руках у мальчика цветы полевые. А девушки еще цветы рвут и ему подносят. Рядом с Ванюшем женщина идет — молодая, волосы черные, платье белое и фартук, ясно видно, голубой, вышитый. Она и сама как ребенок — круглолицая, с ямочками на щеках. У нее в руках тоже цветы, с венчиками, красными как кровь. И она эти цветы Ванюшу к груди прикладывает, к самому сердцу. В синем-пресинем зените песня звенит. Река, чистой водой до берегов налитая, блестит, как зеркало большое. Так весело Спани, такая она счастливая…
В дверь тихонько постучались. Спани очнулась ото сна. «Ой, зачем разбудили», — пожалела она. В избу вошла Плаги-ака. Торопилась так, даже снег с себя стряхнуть не успела. Заслезившимися глазами посмотрела в красный угол, собралась перекреститься, да, видно, раздумала, заголосила, но, увидев, что Ванюш спит, зашептала:
— Елвен отмучилась. Надо вымыть и схоронить.
И, спросив о здоровье Ванюша, пошла к двери, говоря на ходу:
— Отмаялись и мы, фермовцы. Тьфу, тьфу, прости господи. Нехорошо говорю про покойницу. Только от ее имени, правда, оскомина на зубах… На покойницу глядя погода-то как расходилась, глаза не разомкнешь, — доносился из сеней ее голос.
Спани вынула из сундука кусок холста, отмотала с мотка суровых ниток, собрала их в один пучок, вынула новое полотенце и пошла обмывать и обряжать умершую.
Снег со двора фермы решили вывозить на быках. Лошадям работы и так хватало. Старого быка водили Маркел с Ягуром — неразлучные друзья. Ягур держал вожжи, Маркел вел быка за узду. Животное шагало лениво, то и дело останавливалось. Как столб станет — с места не сдвинешь. Парни зовут, понукают, замахиваются, но не бьют.
Девушки выбежали наваливать снег.
— Ай-яй-яй, Мишка, что ж ты это кавалеров срамишь? — Прась погрозила быку пальцем, погладила его толстую шею. Протянула кусок хлеба, еще погладила и отошла. Бык пошел за ней, таща за собой широкую доску. Оба ее конца были привязаны к оглоблям, и доска, как огромные грабли, сгребала снег.
Так у них потихоньку началась работа. Мишка неохотно выезжал со двора, но обратно возвращался без понуканья. Парни обращались с ним уважительно и осторожно. Маркел даже курить старался пореже. Девушки шутили:
— Мишка табачного дыма не выносит, поэтому на вас, куряков, косится.
— Он тебе не невеста разборчивая. Тоже мужского рода, — значит, нас понимает, — отшучивался Маркел.
— А у тебя с грамматикой не в порядке? — строго спросила Прась.
Ягур заступился за друга:
— У Маркела по всем предметам «отлично», только по черчению четыре.
Девушки стали хвалить парня. Тот смутился и покраснел до ушей.
— Глянь-ка, недаром сказано, и медведя плясать можно научить, — говорили старики, любуясь работой молодых.
Кутр Кузьма особенно радовался:
— Теперь на нашем дворе хоть сватов и свах принимай, не стыдно будет — как гумно гладкий. Хоть сейчас пляши.
— Дедушка, дедусь, гармошку надо было принести!
— Для первого случая и губная сойдет, — начал насвистывать Маркел.
— За месяц не вычистили бы столько снега, вот молодцы, додумались. — Кутр Кузьма смотрел, как парни и девушки шли по улице, теперь они забыли об усталости, смеялись, перекидывались снежками.
В этот же день Ванюш поехал в райцентр. В райкоме он встретился с Шихрановым и Салминым.
— Посидите-ка, товарищи, — сказал им Ильин, — ваши соседи должны скоро приехать, — и повернулся к Ерусланову: — Наконец-то, Иван Петрович, выздоровели. Однако берегите себя, вы на волосок от смерти были. В такой холод вам не стоило бы приезжать.
— Что вы, Степан Николаевич! Товарищ Ерусланов сам настоял, чтобы мы приехали, — сказал Салмин.
— Мы и без Ерусланова хорошо знаем, где райком, — недовольно заметил Шихранов. — Милостыню просить не обязательно всем миром.
— Однако же первые виновники мы с тобой… — отозвался Салмин.
— Я с себя и не снимаю ответственности. Да объективные причины сильнее нас.
В большой и светлый кабинет вошли Соловьев, секретарь парткома, и Камышов, председатель колхоза имени Ленина из Старых Бурундуков.
— Соседи пусть будут лучше нас, так, помнится, говорили, — приветливо встретил их Ильин.
— Да, есть у народа такие умные слова, — сказал Камышов.
Роста он был большого, широкоплечий, видный мужчина, усы густые, русые. Когда снял пальто, на груди его заблестел значок депутата Верховного Совета республики.
— Вот так, товарищи, те умные слова наши предки не зря говорили, — продолжал Ильин. — Сосед соседу с давних пор помогал.
