— Да только не угрожайте, не угрожайте, товарищ уважаемый, — сказал Салмин. — Иван Петрович здесь не один, и, как вы видите, мы его мнение разделяем. Думаю, что и колхозники нас поддержат.
Они вышли из правления, не взглянув на ретивого уполномоченного.
Далеко от села, на огромном, глазом не окинуть, поле жали пшеницу. Трещали лобогрейки. Вслед за ними шли женщины и девушки, вязали снопы, ставили на попа, чтобы до конца дня подсохли. Потом складывали в копны. Ребятишки загребали рассыпанные колосья граблями. За ними еще шла малышня, с подвешенными на боку сумками, собирала колоски. Девушки пели, как водится, частушки:
На участке, откуда уже вывезли снопы, пасли телят. Вместе с Педером и Тимером пришел и Кутр Кузьма. Старик, видать, не доверял ребятишкам, следил за стадом, чтобы не трогало хлеб. И он прислушивался к песням девушек. «Эх, сюда бы еще дочь Лизук, на всю бы округу песня разлилась, — думал он. — Да и Ванюш бы подтянул».
Лето подходило к концу. Трава на улицах, ее у нас называют птичьей, наверно потому, что в это время ее с аппетитом клюют куры и осенние петушки, порыжела. На желтых акациях повисли стручки, полненькие, ядреные, к полудню они лопались с треском. Поспела черемуха, висели мелкие черные-пречерные гроздья. Значит, созрела и рожь.
Опустели гнезда грачей на ивах. Их птенцы давно подросли, вместе с родителями летали над пустеющими полями. И скворцов уже в селе не видно, они тоже покинули свои домики и теперь носятся большими стаями над выгонами, весело перекликаясь. В жарком солнечном воздухе, как стрелы, мелькают ласточки, кричат на лету от радости. Еще бы не радоваться: у них тоже то самец, то самка нет-нет да заглянут под застреху сарая, где в гнездышке, похожем на гриб, пищат их ненасытные дети. Пока они не подросли, но уже оперились: и клювы у них не желтенькие, и, увидев человека, умеют прятаться; иногда пробуют взлететь, но им еще нельзя, родители как могли привязали их за лапки к гнезду конским волосом.
И голуби теперь больше времени проводят на гумнах, где вдоволь спелого зерна — не ленись, клюй да запивай водой, — правда, за ней приходится летать на речку или на родник. Они смелее других птиц, ходят, важно раскачиваясь, по току, воркуют, кружатся под ногами у людей.
— Э-э, и мы с Элексеем радуемся на своих детей, как вот эти голуби, — сказала Нинуш. — Что ни день растут. Старший уже в этом году в пятый класс пойдет учиться.
— Дети для родителей радость, пока растут, а как вырастут, с ними и горя по горло, — послышался печальный голос матери Сухви.
— Это отчего же? — спросила Нинуш.
Лизук не ответила, вздохнув, потерла на ладони метелку люцерны, стала рассматривать мелкие зеленоватые семена.
— Много ли насбираешь вот так? Третий день спины не разгибаем, а зерен-то полведра нет. Руки уж онемели.
— А может, это оттого, что неумелые мы? — сказала Нинуш осторожно. — Может, у других-то и урожай другой был бы и работа по-другому шла?..
— А все может быть, — сказала Лизук, опустив голову.
Нинуш стало неловко и жалко Лизук. В самом деле, нелегко матери. Да и как еще ей самой, Нинуш, придется, когда Таня подрастет. Ничего ведь не известно. Она перевела разговор на другое:
— Пошла бы я молотить на ток, если бы Ванюш не просил люцерну эту… Нехорошо его подводить. И так на него многие зубы точат. Твой зять, — сказала она Лизук, — такой весь худущий, как больной. — И не сдержалась она, все же уколола: — Все из-за твоей дочки переживает… Где она сейчас-то?
Лизук сказала, что дочь ее уехала в Чебоксары учиться, и призналась с болью:
— Стыдно, конечно, говорить, а только не знаю, учится ли она там, работает ли. Больно мне… Вырастила без отца, все думала, горе тяжелое забуду. Вот вырастет, думала, дочь, выдам замуж, буду внучат нянчить. А теперь не могу сельчанам и в глаза смотреть. — Лизук вытерла слезы. — Никогда о такой печали не думала, не ждала.
— Сказывают, на артистку учиться поехала. Правда?
— Не в своем она уме. Без согласия зятя, говорила ей, никуда не вздумай уезжать. Не послушалась ни его, ни меня. Сбили ее, испортили. Злые люди нашептали, что муж с другими гуляет. А ты ведь знаешь, когда баба первого под сердцем носит, чего только с ней не бывает. Чегесь эта в трудную минуту встретилась да Люля Трофимова.
— Они разве вместе?
