— Это же «Клема»! Самый писк! Полный флакон! Запечатанный! Светка с зависти сдохнет. Шурик! Где же ты такое достал?!
— Так, по случаю. Достал, в общем. Ты есть-то будешь?
Тут Зина оглянулась на стол, заметила посыпанные зеленью люляшки на тарелках.
— Шурик! Милый! Ты ждал меня, готовил вкусный ужин, а я бессовестная даже не предупредила, что задержусь. Представляешь, сразу после съемок заявились поляки, ну и началось: цветы, комплименты, то да се. Потом потащили в Дом Кино на закрытый показ. «Золотой осел»*, представляешь?! По Апулею. Италия! Только один сеанс! Вот и затянулось до темна.
— Ну, хоть позвонить могла, телефон же дома есть, — сказал я уже не так уверенно, ибо упругая попочка Зины у меня коленях как-то странно возбуждающе на меня действовала.
— Так я хотела. Просто наш телефон забыла, представляешь? Совсем забыла. Спрашиваю Светку: «Ты мой телефон домашний помнишь»? А она мне: «Я свой-то не помню»! Ха-ха-ха, — залилась Зина звонким смехом.
И я ей почему-то поверил. Такая точно запросто может забыть не только номер своего домашнего телефона, но и адрес.
— А что это такое интересненькое, вкусненькое? — посмотрела она в тарелку.
— Люля-кебаб, — сказал я. — Остыл совсем, пока тебя ждал. Разогрею?
— Не надо ничего греть! — Зина прижала духи к груди левой рукой, а правой схватила люляшку с тарелки и сунула в рот. Откусила чуть ли не половину. — Мммм, вкуснотища какая! Как тогда, в Гаграх, ну, где армяне на берегу готовили, помнишь?
Зина хотела меня еще раз чмокнуть, но резонно решила жиром меня не мазать, а сначала закончить с трапезой, и поставила духи на прежнее место. Тут заметила и бутылек с вискарем.
— А это что такое? Виски?! Настоящие?! «Белая лошадь»! Ах ты, мой добытчик!
Внезапно лицо ее изменилось и приняло очень встревоженный вид.
— Шурик, надеюсь, ты не того… Ни грамма?
На что это она намекает? Почему ни грамма? Я что, алкаш? То есть, Шурик — алкаш?
А Зина проверила целостность пробки бутылки, выдохнула облегченно.
— Ты уж меня так больше не пугай, хорошо? Мне последнего раза хватила вот так, — она провела остатком люляшки по шее и тут же люляшку доела. После этого все-таки чмокнула меня в щеку, вскочила с моих колен, чуть ли не бегом отправилась в ванную.
Я же остался в тревожных размышлениях. Шурик что, закодированный? Ну да, судя по тому алкотуру в «Кавказской пленнице» у него могли быть проблемы с алкоголем. Но не в такой же степени! Или в такой?
Зина вернулась. Косметику с лица смыла, но все равно — красивая. Она снова придвинула к себе духи, медленно сняла крышку. Полюбовалась на открывшееся парфюмерное великолепие. Осторожно вскрыла флакон, вдохнула, закатала в блаженстве глаза.
— За это я тебя особо поцелую! Так поцелую, вовек не забудешь! — многообещающе сказала она и тут заметила на столе деньги. Те самые тридцать рублей.
— Это что?
— Ну это, на кофточку, ты сама утром говорила.
— А, мало ли что я говорила. Она мне не понравилась, блузка эта. Никакая не Финляндия, и не фирма, а фигня какая-то румынская. Вот пан Збышек обещал мне настоящий джинсовый батник привезти. Фирменный.
Зина вооружилась вилкой и быстро расправилась с оставшимся кебабом.
— Вкусно! — потянулась она, отложив вилку. — Пойдем спать, добытчик ты мой. И розы в вазу не забудь поставить.
В общем, примирение удалось. Даже очень удалось. Я постарался лицом в грязь не ударить. И, кажется, даже немного переборщил. Зина, видимо, решила необразованного в этом плане Шурика побаловать искусством любви, ну и я увлекся. Как только тахта выдержала?
— Тимофеев! — простонала совершенно обессиленная Зина, когда за окном уже начало светать, и первые пичужки защебетали, встречая начало нового майского дня. — Ты где такого нахватался?! Я такое только на закрытом показе в Доме кино видела. На неделе итальянского кино. Маньяк ты мой ненасытный. Ослик ты мой золотой.* Все, не могу больше, давай спать…
Почему ослик? Надо бы разобраться…
Мерзко зазвонил будильник. О нет! Только не это! Просыпаться я не хотел совершенно. А будильник, черт с ним. Позвенит и перестанет. Но он продолжал звенеть. Я перевернулся на другой бок и даже попытался закрыться подушкой. Тщетно. Будильник не унимался. И звенел противно так, словно нарочно душу выматывал.
Я наощупь похлопал ладонью по столику, намереваясь, заглушить звенящую тварь, но это был не будильник. Нет, рукой я нащупал как раз будильник, но он был ни при чем. Тикал себе и мерзкого звона не издавал. Звонил телефон на столе. Долго и настойчиво. И прекращать своего звона по всему не сбирался. Ладно, ладно, встаю уже. Я, как был голышом, соскочил с кровати, подбежал к столу, схватил трубку.
— Алле, все дрыхнешь, соня, — сразу узнал я голос Зины.
— Ну да, — признался я, оборачиваясь к будильнику. Елы — палы! Десять часов уже! Вот это я приснул!
— Я так и поняла. Устал бедненький, все силы ночью отдал, до капельки, — захихикала Зина в трубку. — Маньяк ты мой ненасытный. Я уж и будить тебя утром не стала. Думаю, пусть отдохнет болезный. А еще у нас чайник сам нагрелся. Представляешь, прихожу из ванной, а он — горячий.
