Зимой жила вместе с ним на квартире у знакомых, снимая боковушку, уезжала лишь весной, когда пора выносить пчел из подполья. Но в субботу была у школы, как часовой, и забирала его в деревню. Порой и в понедельник не отвозила.
— В понедельник одни скучные уроки, а рисования нет. Пусть лучше по вольному воздуху побегает.
Учитель скоро перестал принимать деньги у Гали, как ни настаивала она, оговаривая право на дополнительные занятия.
— Грех не заниматься с ним, — успокаивал учитель, — я оживаю с ним. Спасибо, что приведи Арсюшу ко мне.
И Арсюша бежал после уроков к Дмитрию Ивановичу с радостью — у него такие книги, такие репродукции!
В начальных классах Арсений продолжал звать Галю нянькой — в этом слове для него было все! Потом кто-то из одноклассников поднял его на смех, когда он, обрадовавшись няньке, стосковавшись по ней за неделю, бросился к ней, поджидавшей в коридоре. Он стал ее звать просто Галей — на людях. Он много раз рисовал ее на ватмане — сперва карандашом, потом — подаренной Дмитрием Ивановичем сангиной. Он мечтал вылепить няньку во весь рост. А еще мечтал, чтобы у нее снова стала нормальной нога. Врачи говорили, что можно ногу вылечить, только на это надо много времени. А нянька отмахивалась: «А как же я Арсюшку брошу и уеду куда-то далеко?»
Существовал еще один экземпляр его гипсовой няньки — в деревне, куда она этот третий экземпляр везла как на самую главную выставку. И все в деревне сказали: «Не зря, Галина, ты жизнь на выкормыша положила». Глаза у няньки при этом гордо смотрели куда-то далеко за окно.
Пчелка на колене трепещет крылышками, вот-вот улетит. Долго, наверное, сказку про пчелку сочиняла.
Он и теперь любил слушать ее сказки.
— Чайком угостишь? — спросил от порога график Юра Гейер.
Арсений включил чайник.
— Наверху был? — Юра бухнулся на стул. — Ну, умора! Сбились, как телята в грозу. «Выставком, выставком», — передразнивая кого-то, протянул он.
От Юры ушли две жены, и он платил алименты на троих детей. У него никогда не было квартиры и мастерской. Он сам нашел старую котельную и оборудовал и дом, и мастерскую. Он начинал как график со вкусом и свежо. Арсений видел книгу, оформленную Юрой. Но это было давно.
Окончательно его подкосило, когда из котельной ушла третья жена. Он целиком ушел в оформление наглядной агитации, изготовление различных панно на улицах города и плакатов. Фонду он был выгоден, потому что работал быстро, не капризничал, а всевозможные щиты и наглядная агитация нужны были всем, а все шли в Фонд.
Лямку оформителя Юра тянул со всем тщанием и потихоньку помогал населению — изготавливал таблички на кладбищенские памятники. Юра, быть может, вернулся бы к своим графическим листам, у него порой загорались глаза, когда он говорил о том, что хотелось бы ему сделать, но, похоже, именно в минуты жажды настоящей работы неведомая сила стаскивала его в нужду, подпираемую исполнительными листами, и минуты эти оборачивались днями запоя. Сперва он, чуть навеселе, являлся к Сбитневу или Исаю Штоку и начинал нелицеприятную «комиссию», на весь гулкий коридор громогласно заявляя, что они халтурщики и бездари, паразиты и бездушные маляры. Потом он пропадал. Но возвращался в Фонд чистый, выбритый, серьезный. Его обычно сторонились, но мало кто отказывался войти в долю, когда Гейер сам, помимо Фонда, договаривался на стороне о выгодной работенке.
Он иногда забегал к Арсению. Это с его легкой руки к Арсению пристало прозвище «думач». Да он не обижался, потому что это было правдой.
— Слушай, Арсен, хочешь подхалтурить? — косил он глазом на Арсения, прихлебывая чай. — У, медок! Ароматище-то! Из каких погребов?
— Ешь-ешь, еще добавлю.
— Ну, так как? Подключишься? Рвут меня на части. — Юра с откровенным старанием уничтожал мед.
— Спасибо, Юр, своей работы много, — вежливо отказался Арсений.
— Да ты что, старина, неделю работы — алтын в кармане.
Алтыном в Фонде называли пять сотен — для удобства.
— Ты что, Арсен, всерьез считаешь, что тебя вывезут ядра и бедра? — уже потея от чая, удивился Гейер.
— Куда, Юра, вывезут?
— Ну не знаю, в Союз художников, в славу, в безбедное существование, наконец.
— Давай лучше поговорим о погоде, — улыбнулся Арсений, — радио обещало теплую весну.
— Жаль, Арсен, — отодвигая пустое блюдце, вздохнул Гейер, — я почему-то рассчитывал на тебя. Да и заказов у тебя вроде сейчас нет.
Арсений раскинул руки: мол, извини, что не оправдал надежд.
«Один не останется, — подумал Арсений, споласкивая блюдце. — Найдет себе напарника на алтын. А все же жаль. Хороших графиков все меньше. Со своей темой, со своим почерком. Сказочник Ершов был сильным коньком Гейера. Жаль, что Юра так и не закончил давно начатые листы на сюжет ершовской «Сузге».
Что-то сломалось в человеке, и понесло его, понесло, разламывая на еще более мелкие осколки и мечты, и замыслы.
Приходил однажды к нему Арсений в котельную, радовался улицам со старинными резными дымниками на четких графических листах.
Искренне радовался Арсений.
— Кому это надо, Арсен? — грустно усмехнулся Гейер.
И после этого провалился в запой…
