- Давай с нами, Ренешка! – поманила плутовка-цесаревна красивого церемониймейстера, и тот, пожеманничав для виду, стремительной птицей взлетел на запятки, оттолкнулся от резного борта легкой ножкой – и санки понеслись.
- Центровка нарушится, - предрек Петер.
Ландрат, даром, что лев и змий, вдруг вознесся на другие запятки, и вторые саночки сорвались вдогонку за первыми. То ли ландрат был тяжелее, то ли сильнее оттолкнулся – посреди горки оба экипажа зацепились друг за друга, завертелись на льду, опасно забились о борта, дамы верещали, а кавалеры – гортанно смеялись, переглядываясь, словно перелаивались молодые псы. Импровизированный поезд достиг земли почти без разрушений – разве что с Лисавет слетел ее соболиный малахай, а ландрат – ободрал о резные борта свои драгоценные ботфорты. Дамы поднялись с санок, и санки, отныне единые, как собаки в греховной сцепке – тут же утащены были лакеями.
Яков глаз не мог отвести от красавицы Лисавет, румяной и белой, и та – поймала его взгляд, и незаметно подмигнула симпатяге доктору, пока взволнованный Лесток реял над нею своими совиными крылами.
- Псст, - раздалось за спиною Якова, словно подманивали кошку. Петер, дубина, тем временем во все глаза таращился – как дамы отряхивают друг друга от снега.
Яков обернулся – его подзывал из-под горки церемониймейстер с дивным именем Рейнгольд. Другой соперник, ландрат, только что вознесся к балкону на фуникулере, к своей венценосной добыче, а этот – отчего-то все прятался под горкой.
- Пойдем со мной, Коко, ты мне нужен, - загадочно промолвил щеголь и красноречиво опустил ресницы, Яков проследил за его взглядом, вниз до теплых шерстяных гетр – одна гетра была темной от крови. Яков понял – вот он, звездный час для молодого хирурга. Не зря умельцы снабдили борта горки узорчатой резьбой…
- Рад служить вашей милости, - доктор подхватил саквояж с инструментами, и уже бежал следом за своим драгоценным пациентом, под скат, в дверку для слуг, и дальше – по хитросплетениям коридоров.
- Вашему сиятельству, - поправил, полуобернувшись, пациент, - Перед тобою граф, дубина.
- Нижайше прошу прощения, - сладко повинился Яков, - ваше сиятельство.
Они уже влетели вдвоем в парадную анфиладу, граф огляделся, что-то прикинул про себя, и резво устремился в боковую комнату, узкую, но с высокими потолками и светлым окном. Здесь он сбросил с плеч пушистую шубу, и упал с размаху на козетку, и вытянул раненую ногу:
- Смотри!
Под шубой обнаружился его придворный кафтан – затканный золотом так, что не видно было бархата, блестящий и шуршащий, словно фольга. Нарядный пациент тряхнул белокурыми завитыми волосами, столь экзальтированно, что ударили по щекам его длинные серьги и рассыпались из локонов державшие высокий начес бриллиантовые шпильки:
- Ну же!
Яков присел на корточки перед козеткой, снял с пациента туфлю, и гетру, и разорванный чулок.
- Что же там такое, Коко? Я – умру?
Это его «Коко» означало по-французски «котеночек», «киса». Яков взял в ладони изящную, как у балетного танцовщика, белую ножку – пациент задушенно хихикнул:
- Щекотно же, Коко…
Вдоль тончайшей щиколотки тянулась длинная кровоточащая царапина, глубокая и уже чуть запекшаяся, слава богу, что без грязи и без заноз. Яков раскрыл саквояж, достал спирт и повязки, и начал промывать рану:
- Вы будете жить, ваше сиятельство – долго и счастливо. Рана пустячная…
Пациент прерывисто вздохнул и теперь смотрел на доктора, следил за его руками – с испуганным ожиданием, словно кролик за удавом. Даже брови его, подчеркнутые золотистой тушью, подняты были трагически. Пахло от графа – помадой, и пудрой, и особенно недавним пряным глинтвейном. Яков наложил мазь, перебинтовал рану, собрал с пола рассыпанные бриллиантовые шпильки – как звезды с темного неба:
- Вы их потеряли, ваше сиятельство.
- Оставь себе, Коко – заработал…
- О, Рейнгольд! – на пороге стояла взволнованная и перепуганная дама, та самая красавица с горки, что вдруг оказалась брюхата – обер-гофмейстрина, - Что с вами такое?
- Пустое, Нати, - отмахнулся лениво ее Рейнгольд, - Уж точно не стоит ваших слез. Я дам тебе записку, Коко, - повернулся пациент к своему доктору, - Возьми в гардеробной для меня чулки. Смотритель гардеробной знает мой почерк, - он карандашом в блокноте начирикал что-то по-французски, вырвал лист и подал Якову с небрежной, нет, с пренебрежительной грацией, - Нельзя же мне возвращаться к ЕИВэ – с голыми ногами, правда, Нати?
Нати кивнула – она явно ждала, когда Яков уйдет. Яков взял записку с тихой обидой – ведь можно же было послать лакея. Но все лакеи – были на горке, или возле горки, где-то там. Поэтому, наверное, все же нельзя.
- Из дверей – направо, прямо, по лесенке вверх – и там он сидит на своем стуле, - напутствовал сиятельный пациент, и Яков, скрепя сердце, устремился – в гардеробную.
