Возле двери в гардеробную на стульях сидели целых два смотрителя, и очень похожие друг на друга. Оба в тревожном сиреневом и в темных блондах, но один под вороным аллонжем, а другой – под лазоревым. Из львиных аллонжевых кудрей глядели два сморщенных набеленных личика с подведенными глазами и карминными полулуниями дежурных улыбок. Один смотритель держал в руках алую пряжу, второй – сматывал нить из этой пряжи в клубок. Клубок-колобок танцевал в морщинистых цепких лапках, и перстни играли капризными бликами.
- Господа, кто из вас двоих смотритель гардеробной? У меня записка от Ренг… Рейн… - Яков от волнения позабыл, как зовут его драгоценного пациента, - от его сиятельства графа. От обер-гофмаршала.
- Рене, - хором подсказали смотрители и переглянулись, - Но это – пока он вас не слышит.
Господин в лазоревом аллонже поднялся со стула:
- Я смотритель гардеробной. Давайте – ваш высокий агреман. И подержите-ка пряжу – пока я буду искать для Рене его бебехи.
Слово «бебехи» одно прозвучало по-русски – в его французском журчащем прононсе. Яков отдал записку и доверчиво принял в руки пряжу. Господин смотритель поднес записку к самым глазам, сморщил напудренный нос и нырнул за дверь. Товарищ его невозмутимо продолжил мотать кроваво-алую нить на клубок.
- Вы не слуга, - произнес он утвердительно.
- Доктор, - признался Яков, - Лекарь Яков Ван Геделе. Племянник профессора Бидлоу.
- А, Быдлин… - одобрительно кивнул господин, не отрывая глаз от клубка, - Вы Ренешкин лекарь?
- Нет, - отвечал Яков, и тут же прибавил с надеждой, - Пока нет.
- Позовет – не отказывайтесь, - собеседник вскинул на Якова пронзительные зеленые глаза. Лицо его покрывали бархатистые пудреные морщины, словно ловчая сеть. Глаза в лучах морщин казались добрыми, но были на самом-то деле – лед, - Я смотритель оранжереи, виконт де Тремуй. Как устроитесь у графа – забегайте ко мне в оранжерею, я сорву для вас персик.
Смотритель гардеробной вернулся – со сложенными чулками, которые он вынес на руках, как мать младенца.
- Это его предпоследние, имейте в виду, - предупредил он сурово.
- Премного благодарен.
Яков отдал ему пряжу, цапнул чулки и быстрым шагом направился обратно. Ему было до чертиков интересно – что успели за это время драгоценный пациент и его беременная красавица.
От двери слышались голоса – и оба мужские.
- Я оставил тебя, чтобы ты грел мое место, братишка, и ты нагрел его – превосходно. Даже с избытком – о, будущий наш счастливый папи…
Говоривший, судя по всему, очень старался не орать – и голос его, гулкий и звучный, гремел лишь вполсилы. Яков решил было, что речь идет о беременной обер-гофмейстрине, но потом внезапно догадался. Не только гофмейстрина не желала сегодня ехать с горки вниз…
- Я подменял вас, как умел, - послышался тихий, с отчетливой иронией, голос церемониймейстера, - Вы знали, каков я. И вы могли бы просить об услуге кого-нибудь другого.
- Кого же? – с веселым гневом вопросил собеседник.
- Хотя бы Казика, превосходный мой господин ландрат…
«Я же не должен стоять так с чулками – до морковкиных заговинок» - подумал Яков и поскребся в дверь.
- Заходи, Коко, - милостиво разрешили ему.
Яков толкнул дверь и вошел.
- Чулки, ваше сиятельство, - предъявил он свою добычу, и поднял глаза от собственных протянутых рук – на высокого гостя. Вблизи превосходный ландрат оказался еще лучше – бледный от ярости, глаза его были серыми, ясными и злыми, как у большого зверя. Он отшатнулся от козетки так стремительно, что звякнула перевязь, и выпрямился, словно позируя для портрета – статный и гордый, с отброшенными будто шквальным порывом волосами, с развернутыми по-военному плечами и волевым подбородком, пересеченным – очень уместно! – настоящим! – шрамом с настоящей же дуэли. (Яков сразу же вспомнил веселенький дядюшкин рассказ…)
- Прощай же, Mulier amicta sole, - простился с братишкой ландрат, делая вид, что совсем никакого лекаря с чулками в комнате нет и в помине, и стремительно вышел.
- Тоже мне, звэр, - прошипел ему в спину церемониймейстер, с польским выговором.
- Чулки, ваше сиятельство, - смиренно повторил Яков.
- И чего ты ждешь? – пациент недоуменно поднял подведенные золотом брови, - Ты совсем дурачок, Коко? – он призывно качнул сахарно-белой ножкой, - Надевай же их, - и прибавил на всякий случай, - На меня, конечно же.
«Вот ведь кошкина отрыжка» - припомнил Яков меткое определение своего дорожного товарища – для церемониймейстера оно годилось в самый раз.
- Напомни-ка мне, как медик медику, что такое Mulieramictasole, - попросил Яков братца Петера. В карете возвращались они вдвоем, доктор Бидлоу соединил свое одиночество с одиночеством доктора Лестока – и оба почтенных доктора продолжили возлияния, то ли в трактире, то ли в гостеприимном доме цесаревны.
- Жена, одетая в солнце, - отвечал тут же Петер, - Это не медицинское, это из Иоанна Богослова.
- А, тогда понятно, почему я не знаю…
- Что говорил тебе обер-гофмаршал? - любопытствовал Петер, - Он к тебе приставал? Пытался подкатить?
- Нет, - отмахнулся Яков. «Чулки не считаются», - А он – может?
