- Это старая история, - улыбнулся Густав, - Еще со времен нашего саксонского ученичества. Гувернер проходил с нами геральдику, и каждый из нас, из трех братьев, должен был изобразить для себя собственный герб. Рене нарисовал звезду с золотыми краями, как и положено третьему сыну, и вместо «la mulette endente de or» растяпа подписал под звездою – mulier, дева. И язвительный наш братец Казик тут же принялся дразнить его «девой, одетой в солнце». А потом – как-то само собою и прижилось это прозвище.
- Мы с сестрицей вышивали гербы на шелке, - мечтательно припомнила Шарлотта, неохотно снимая руку с его волос – и выходя из-за его спины, - Но нам и в голову не пришло бы – так сложно дразнить друг друга. Что ж, прощайте, ваше сиятельство граф, к обеду я не стану вас ждать, - Шарлотта неловко огладила широкое свое платье и произнесла задумчиво, - Как знать, будут ли наши дети – так же дразнить друг друга звездами и девами?
«Не будут, - подумал про себя Густав, - У нас не будет детей. И платье твое – напрасно». А вслух сказал только:
- Прощайте, графиня.
Прошуршало атласное платье, клацнули по лестнице домашние разношенные туфли – прощайте, графиня. Густав открыл бюро, отсчитал монеты – вот она, твоя цена, мальчик мой. Mulier amicta sole. Вчерашний твой проигрыш. Нити никчемной твоей жизни, в которых мечешься ты, как в сетях…
Густав завязал кошелек, и убрал за пазуху. Пальцы задели, оцарапавшись, оправу – и машинально вытянули медальон на длинной цепочке, весь обсыпанный драгоценными камнями. Машинально, не думая, механически – он откинул крышку, и впился взглядом в портрет. Портрет – в языках пламени. У юноши на миниатюре было надутое и глупое личико, фарфоровой куклы. Это забавно – сохранять столь надменное выражение лица, когда – горишь. Или же это вы горите, господин генерал-полковник? Берегитесь…
Jeune ´etourdi, sans esprit, mal-fait, laid…юный повеса, бездушный, глупый и безобразный. Так звал тебя когда-то один старый злюка. Все-то лгал, но он, Густав, отчего-то запомнил, все эти сердитые, бессильные слова. Небольшое создание – меньше кошки, легче птицы – и столько имен…И сколько еще и других имен – в сонетах, в балладах, в колыбельных, и в душном альковном шепоте – все ты…Запертый сад, заключенный колодезь, запечатанный источник – у Соломона сестра она и невеста, а у него, у Густава – брат и друг, игрушка и жертва…Innothing artthoublacksaveinthydeeds…У тебя и души-то нет, прав был тот старик – sans esprit…Но разве легче – от этого? Когда такая талия и такие глаза – зачем душа, и есть ли душа – у банши? У мраморных статуй, спящих в итальянской земле, и у певчих птиц?
Вы попались, генерал-полковник, вам не выйти из огненного круга.
Густав с треском захлопнул медальон, закинул обратно за пазуху, и стремительно переобулся – из домашних ковровых туфель, в генеральские ботфорты. Сбросил в кресло халат – весь расшитый змеями и чудовищами – и сам, не дожидаясь камердинера, надел на себя генеральский мундир. Оглянулся с усмешкой – на голый, пустой манекен.
Выудил из-под бумаг тонкий, невесомый стилет, и вложил за пояс:
- Нехорошо отправляться в гости – и без подарка…
- Для шкурки, но не для мясца охотник застрелил песца, - продекламировал тоскливо бездельник Петруша.
- Мораль проста - одним песец, другим… - продолжил было Яков русский перевод лафонтеновской басни, но завистливый Петер бросил в него из кресел салфеткой. И, как всегда, конечно же, промахнулся.
Яков собирался нанести визит будущему своему патрону, великолепному графу фон Левенвольде, и красовался перед зеркалом, принимая изящные позы в новехоньком, по самой последней моде, кафтане – с широкими узорчатыми обшлагами и в рюмочку ушитой тончайшей талией. Петеру же предстоял день в госпитале, в обществе нарывов и гнойных язв, и бедняга, несомненно, завидовал.
- Ландрат, говорят, неравнодушен к таким вот молоденьким щеголям, - подначил ехидно Петер, - Особенно когда у них выразительные глаза, и такая тонкая талия…
- А я слышал, мой наниматель предпочитает военных, и притом таких, чтобы уже успели повоевать, - отвечал братцу добродушный веселый Яков, - А я штатский пшют и шпак, и буду интересен ему исключительно как лекарь для его дуэльных ран, подагры и почечуев.
- Твоя талия в двадцать два дюйма – заставит его переменить вкусы, - начал было Петер, но тут в дверь постучали.
- К профессору пожаловал герр Гросс, - объявил слуга, - Я сказал ему, что доктор Бидлоу на службе, но он просит выйти к нему любого из вас – говорит, что вопрос его годится для всякого доктора.
- Кто это – Гросс? – спросил Ван Геделе, расправляя перед зеркалом кипенный кружевной кроатский галстух.
- Лейб-инженер, молоденький и довольно милый, - припомнил Петер, - Ты мог видеть его в «Семи небесах», он играл за столиком наискось от нас – такой, как лисичка, цвет его волос еще зовется у англичан клубнично-рыжим.
- Убей бог, не помню…
- Еще бы, ты все ел глазами ту пару лютеран-трупорезов…
