Яков собрался было спросить, отчего пасторов-лютеран Петер зовет трупорезами, но тот рывком поднялся с кресел:
- Идем же, Яси, пощебечем с придворной птичкой – что-то ей надо?
Пауль Гросс и в самом деле был мил – с лукавым лисьим личиком, золотыми наивными ресницами и пышной шевелюрой красновато-рыжего оттенка – как и говорил Петер, клубничного. Он ожидал господ докторов в просторной голландской гостиной.
- Взгляните, дотторе, как экспертов в хирургии – ничего не смущает вас на этом рисунке? – инженер Гросс развернул перед докторами распечатанный на плотной, желтоватой от времени бумаге – оттиск с гравюры. На рисунке изображена была театральная сцена времен французского Руа Солей, с взошедшими на заднике одновременными солнцем и луною. Две оперные примы в пышных юбочках и в крестообразных подвязках – и бог весть какого пола обе – заливались на переднем плане, с перекрученными талиями и картинно отставленными ножками. А позади перекрученных прим – свисали на тросах четыре херувима, подвешенные за пояс к потолку.
- Вас интересуют вот эти ребята, герр Гросс? – Петер толстеньким, сужающимся к ногтю пальчиком ткнул в херувимов.
- Да, с точки зрения хирургии, и анатомии – не слишком ли опасно они висят? Мне показалось – при подобной фиксации хороший шанс для перелома хребта.
- Отличный шанс, - подтвердил Яков, - Ремень на талии – и грубая веревка. Один резкий рывок – и хребет пополам.
- И где вы взяли эту фантасмагорию? – полюбопытствовал Петер.
- Версальская опера, «Триумф Вакха и Ариадны», год одна тысяча шестьсот семидесятый – от рождества Христова, - ответствовал Гросс, - Мне поручено максимально скопировать изображенную здесь сцену, но я опасаюсь – сделаться невольным убийцей для наших статистов.
- И станете – если не продумаете как следует крепеж, - предрек Петер, поднося гравюру к самым глазам – он был близорук, - Художник дурак, смотрел оперу невнимательно. Подобные ремни – верная смерть, тем более в движении, здесь нужны такие шлейки, как делают для болонок. Болонкам тоже сворачивает шею обычный ошейник – и вам следует поучиться, как делать пятиточечную безопасную шлейку, у скорняков, что их производят. Впрочем, я сам зарисую для вас, дайте только, возьму перо, - и Петер, увлекшийся уже предполагаемыми ангельскими шлейками, убежал в кабинет за чернилами и пером.
- У нас ставят «Триумф»? – уточнил у Гросса тем временем Яков, - Я полагал, что ноты утеряны безвозвратно, и после провала эту оперу уже не поставить…
- Да какое… - вздохнул пренебрежительно Гросс, - У нас только декорация от «Триумфа». Ставим «Нерона», тоже провального. «Любовь, приобретенная кровью и злодейством». Бог даст, премьеру покажем к тезоименитству, если тенор не запьет и балерины не забеременеют – этих только-только понаберут из деревенских – через месяц уже все брюхаты, как кошки, - бледный Гросс красиво зарозовелся, - Таков уж наш руководитель – у него подобные вещи выходят на раз…
- Рене Левенвольд? – догадался внезапно Яков, - Церемониймейстер? Он же обер-гофмаршал, курирует все придворные постановки.
- А кто же еще, - пожал плечами инженер, - Ему из Дрездена одна из его прежних обоже – они везде у него – передала с оказией гендельские ноты – и вот, изображаем уже третью неделю, пародию то ли на Версаль, то ли на оперу Августа Сильного…
Вернулся Петер, с чернильницей и пером, и принялся вдохновенно чертить на листе на обороте гравюры – схему шлейки.
- Нет! – всплеснул руками Гросс, - Это редкая гравюра, мне за нее голову снимут. Возьмите другой лист…
- Поздно, - констатировал Петер, - Я уже закончил. Могу подписаться под рисунком – как на рецепте.
- Не стоит, - убитым голосом отвечал инженер, - Сколько я должен вам за консультацию, доктор?
Лицо его разом сделалось мышиным, серым и скучным, и Петер спросил с жалостью:
- Неужели ваш начальник столь суров, что прибьет вас за этот лист бумаги?
- Он не дерется, - с вялой улыбкой отозвался Гросс, - Но лучше бы дрался. Оплеуха предпочтительнее – всех тех обидных определений и сравнений, что теперь меня ожидают.
- Я сделаю вам скидку за порчу гравюры, - попытался смягчить его горе Петер, - И возьму с вас двадцать копеек вместо сорока. И, если понадобится – готов ответить перед вашим начальством, за то, что разрисовал листок.
- Не нужно. Вам потом еще жить и жить – с теми эпитетами, которыми вас наградят. А я и так уже знаю – что я рыжая безмозглая прокислая арестантская запеканка.
- Так зовет вас ваш патрон? – рассмеялся Яков.
- Так меня назвали, когда я предупредил, что задник у сцены станет заваливаться при попытке «сделать, как в Версале» - и он завалился, и почти на самого обер-гофмаршала. В Измайлове не сделаешь как в Версале, просто оттого, что Измайлово – оно совсем не Версаль.
Яков вспомнил Измайлово, вспомнил Версаль – который он тоже видел, сопоставил и понял, что нет, Измайлово ну никак не Версаль. Инженер рассчитался и укатил с испорченной гравюрой навстречу порции унижений, Петер – отправился на службу в госпиталь, а Яков – полетел к вершине своей карьеры.
