- Не твое дело, - огрызнулась «ваша светлость», и темные брови ее нахмурились – от этого нежное злое лицо сделалось еще прекраснее, - Ты привез тетушку? Покажи!
Трисмегист извлек из-за пазухи сверток, размотал – и выглянул темный печальный лик. Дама поставила ногу высоко на ступени – мелькнуло голенище драгоценного верхового сапожка – и взяла икону, и утвердила на своем колене. Вгляделась, прищурившись:
- А похожа! Мастер, что ее писал, с тобой приехал?
- А надо было? – растерялся Трисмегист, - Я ж его сразу того, - он сделал красноречивый резкий жест, - Подумал, что так и условлено…
- Что ж, значит, не судьба, - смиренно согласилась дама, - А я хотела было у него Габриэля к себе в будуар заказать.
- Гавриила? Архангела? – переспросил монах, - С огненным мечом?
- Да какая теперь разница, - дама отставила икону с колена на ступени, сняла с пояса тугой кошелек, - Вот, пересчитай.
Иван пересчитал, сделал постное лицо:
- Прибавить бы надо, хозяюшка. В дороге опасностей не счесть, пули свистели над головою…
- Так мы с тобою о таком и договаривались, - рассмеялась «хозяюшка», вскинув темные брови, - Что будут они свистеть. Кольчугу тебе выдали – из древних лопухинских доспехов. Вернешь кольчугу-то?
- Не здесь же мне заголяться… - пробормотал Трисмегист с поддельным смущением, но дама осталась непреклонна:
- Окстись, я и не такое видала. Расчехляйся, не смотрю, - она зажмурилась и отворотилась к перильцам. Иван побарахтался в рясе и кое-как вытянул из-под одежды тонкую, нежно звенящую кольчугу:
- Принимайте, хозяйка. Видите, пулями вся почиркана…
Хозяйка повернулась, приняла из его рук кольчужку, изучила, сощурясь, белые царапины – следы от пуль:
- Вот ебаный каравай…Я прибавлю, Ивашечка. Как на месте устроишься – сразу приду к тебе с прибавкой, герой мой. Ты нашел уже место – где вы с тетушкой остановитесь, или помощь моя нужна?
Судя по всему, дама почитала «тетушку», черную икону, живым существом – или так шутила.
- Спасибо, хозяйка, есть у меня часовенка одна на примете, из тех, нижних, - Трисмегист опустил глаза долу.
- Под землею, что ли? – переспросила дама. Иван кивнул, спрятал за пазуху кошелек и принялся заворачивать икону обратно в рогожку.
- Вот ты с кем снюхался! – восхитилась дама, - Ай, молодечик! И не хлопнут меня у вас в катакомбах, Ивашечка? Всю такую богатую и беззащитную?
- Не беспокойтесь, хозяйка, - значительно отвечал Трисмегист, он уже спеленал икону и приготовился прощаться, - Ни вам, ни другим господам, что пожелают в часовню наведаться, никто зла не причинит. Под землею люди не те, что в подворотнях – слово держат, а у меня с ними крепкий уговор. Приходите, не бойтесь. Как обустроюсь – дам знать, и сам вашу светлость лично провожу.
- Что ж, прибегай за мною – как устроишься, - дама цапнула рукой в перчатке звенящую кольчугу и устремилась вверх по лестнице, - Ступай, Иван, спасибо за службу!
- А ручку, ручку-то облобызать? – подался было за ней Трисмегист, но сверху долетело до него нежнейшее:
- Обрыбишься!
Иван спустился к черному ходу, помахал растяпе-сторожу и пошел прочь по заснеженному белому саду. «Какой садик лохматый, совсем не барский» - думал монах о новомодном английском саде, заведенном англоманом Лопухиным, князем, хозяином дома и супругом прекрасной грубиянки. Английские сады только-только входили в моду, и были в Москве экзотикой и эпатажем, но князь Лопухин обожал – эпатаж. Как бы дорого ни приходилось за него расплачиваться.
С семейством князей Лопухиных Трисмегист познакомился девять лет назад, в Охотске. Они были ссыльные, он – арестант. Когда умер малолетний наследник, царевич Петр Петрович – камергер Лопухин в церкви на отпевании ребенка имел дерзость острить и даже – хохотать. Эпатаж – как он есть, в полном великолепии, и все-все фраппированы…За тот превосходный эпатаж князюшка бит был батогами, и сослан в Охотск, вместе с молодой женой и новорожденным сыном. Впрочем,ссылка не научила камергера уму – и в Охотске был он все тот же наглый, гоношистый, скандальный и глупый мажоришка. Никто с ним толком не считался. А вот юная жена его…
Помнил Трисмегист их самую первую встречу – как вчера дело было.
Лопухинская дворня была под стать своему господину – скандалисты, пьяницы, а кое в чем и превзошли своего хозяина – оказались еще и ворищи знатные, тащили все, что под руку попадет, как сороки. Арестантам охотским было вдвойне подобное обидно – это волка ноги кормят, а собаку должен кормить хозяин. А тут псы смердячие разлакомились – на чужую добычу… И, конечно же, настал неизбежный час расплаты – арестанты подстерегли обидчиков неподалеку от лопухинской избы, и вот-вот должно было свершиться возмездие. Сам князь Лопухин издалека, с крылечка, наблюдал, как охаживают дрынами его лакеев, да робел вступаться. Смотрел – так пастух с холма любуется на то, как волки дерут его стадо.
